Противостояние

Нет… Не всю, поправил себя Адриан. Ту ее часть, о которой не знал он сам. И это беспокоило больше всего. Эта поразительная осведомленность бастарда…

А эти его слова о посольстве…

Историю гибели кларонской делегации Адриан знал в пересказе баронессы де Варден. Весть о кровавой расправе вервольфов маркграфа над безоружным послом и его сопровождающими потрясла весь аталийский двор, включая и самого Адриана.

Он до сих пор помнил, как побледнело лицо принца Альгиса при известии о гибели его друга, графа Эрвина Бранера, который возглавлял то посольство.

Этого инцидента хватило, чтобы у Кларона появился повод для войны, а у Аталии верный союзник. Доходили, правда, и слухи о каком-то пожаре в Гондервиле, о беспорядках в Сапфировой цитадели, но копать глубже Адриану и в голову не приходило.

Оказывается, у этой истории, как и у всякой медали, была и обратная сторона. Если верить бастарду, вервольфы атаковали кларонцев после убийства генерала де Бакри, лидера их клана. Адриан вынужден был признать: окажись он в такой же ситуации, он бы тоже в первую очередь связал нападение на де Бакри с чужаками у стен.

Выходило, что кто-то очень постарался, чтобы посольству оказали именно такую встречу. И этот кто-то пожертвовал своими же людьми.

Адриан поймал себя на том, что додумывать эту мысль до конца ему не хочется…

Были и другие слова, которые теперь, в тишине шатра звучали громче, чем там, снаружи. Про Рикардо, который не захотел становиться игрушкой в чужих руках, и потому его убрали. Про то, что Ольгерд спрятался за спиной сына и не осмелился приехать сам.

Адриан непроизвольно покосился в сторону холма, скрытого сейчас пологом шатра. Но больнее всего было то, что этот ублюдок сравнил его с отцом. Ноздри Адриана снова затрепетали, а рука сжалась в кулак.

Адриан сделал глубокий вдох, а затем выдох. Гнев постепенно отступил… Покойный Рикардо не раз говорил ему, что де Валье — искусный манипулятор и провокатор. И всякий раз напоминал тот случай перед битвой на берегу реки Мируар, когда наглый выскочка вывел из себя и его самого, и герцога ди Спинолу. Тогда Адриан многое понял и многое осознал, но, несмотря на это, сегодня чуть было снова не попался на ту же уловку.

А еще его бесил Альгис… Все начиналось как хорошая дружба, редкая для королей. Младший кларонский принц умел слушать, умел вовремя пошутить, умел быть рядом. А потом Адриан начал замечать. Альгис все чаще говорил там, где следовало говорить королю. Советовал там, где не просили совета.

Сегодня он высказывал возмущение от имени Адриана, даже не взглянув на него. И бастард ударил точно в это место. Нельзя позволять посторонним копаться у себя в голове. Адриан сжал подлокотники кресла. Снова вспомнились слова Рикардо: больнее всего бьют той правдой, которую ты уже знаешь сам.

Неожиданно Адриан осознал, что в последнее время вспоминает покойного маршала слишком часто. Особенно в такие вот моменты, когда выбор нужно делать самому, как и подобает королю.

И это злило еще больше, потому что вывод напрашивался только один: все сложные решения и всю тяжесть бремени власти Золотой лев последние годы молча брал на себя, оставляя Адриану балы, приемы и королевские охоты.

Он резко поднялся, прошелся по шатру. Злость требовала выхода. Потом он вспомнил о седовласом кларонце, бросившем вызов, и замер. Альгис говорил, что этот Драгомир — один из сильнейших магов его отца. Завтра в полдень старик вырвет полукровке сердце на глазах у обеих армий. Эта мысль немного помогла.

Адриан вернулся на трон. Какое-то время он сидел неподвижно, выравнивая дыхание, и когда злость наконец улеглась, вспомнил еще кое о чем, что зацепило его на переговорах.

Адриан негромко позвал, и камердинер тут же возник у входа.

— Графа де Англанда ко мне. Без промедления.

Граф явился быстро. Возможно, и правда ждал вызова. Поклонился, замер у входа. Адриан, с трудом сдерживая брезгливость, разглядывал его лицо и не находил в нем ничего, кроме почтительного ожидания.

После отца вместе с короной Адриану перешла в руки страна, обескровленная войнами, огромные долги и еще много всего, чего молодой король предпочел бы не наследовать. Как, например, этих вестонских перебежчиков, превратившихся в изгоев как у себя на родине, так и при аталийском дворе, но Адриан вынужден был оказывать им, хоть и редкие, но знаки внимания. Теперь они были и его подданными. Только вот он прекрасно помнил древнее высказывание: предавший однажды, предаст снова.

— Мессир, сегодня на переговорах мне бросилось в глаза нечто странное, — произнес король. — В свите бастарда я заметил людей с вестонскими знаменами, среди которых было и ваше знамя, а также знамена ваших соратников. Тех самых, кто присягнул мне сразу же после смерти моего отца. Как прикажете это понимать?

Граф де Англанд подался вперед и опустился на одно колено.

— Ваше величество, среди тех дворян был мой единственный сын, — глухо произнес вестонец. — А с ним сыновья и родичи моих соратников. Мы считали их погибшими, государь. Всех. Если мальчики живы, значит, все это время они были в плену у маркграфа. Они служат ему не по своей воле. Я ручаюсь.

— Вот как? — задумчиво произнес Адриан. — Что ж, склонен вам поверить. Такие приемы вполне в его духе. Мне ли не знать.

— Ваше величество, — граф выпрямился, и в его голосе зазвучала почти мольба. — Я от лица всех присягнувших вам вестонских дворян прошу об одном. Не принимайте поспешных решений. Позвольте мне поговорить с маркграфом де Валье.

— Поговорить? — брови короля слегка приподнялись. — О чем же вы хотите с ним говорить?

— Мы хотим предложить маркграфу выкуп за наших детей.

Адриан нахмурился, задумавшись, а спустя несколько мгновений произнес:

— Мессир, мне мало верится в вашу затею. Тем более перед началом сражения. Маркграф не знает, что такое честь. Вы судите о нем, как о человеке благородном и чтущем кодекс чести. Хотя шанс, пусть и мизерный, у вас все-таки есть. Учитывая меркантильность и жадность этого человека, ваш план, может, и не совсем провальный.

— Завтра перед поединком я отправлюсь под стены шато Гардьен, — произнес граф. — И предложу ему деньги…

Адриан молчал, глядя на вестонца. Тот был возбужден, руки его подрагивали, но в глазах, когда он говорил о бастарде, читалась все та же холодная ненависть, что и прежде.