Маски Таркфорджа

Мисс Анабелль Чейз — кронпринцесса тёмного клана Маккензи, «мамка» беспризорников с Миллионной набережной — сидела за столом и нанизывала на толстую суровую нить грэйчи. Она доверяла больше медным дискам с дыркой по центру, чем бумажным банкнотам. Эти поцарапанные и покрытые серо-зелёной патиной монеты невозможно ни сжечь, ни порвать. Грэйчи. Их, если что, можно поставить как шайбу в механизме. Бесценные монеты — кто их считает, когда щедро отсыпает беспризорнику на хлеб и уголь или оплачивает услугу ребёнка-разносчика. Связкой в сто монет — одну таркмарку — можно так ударить нападающего, что тот потеряет сознание. Анабелль это знала ещё до того, как её взяли в семью: ей пришлось научиться драться в тёмных уголках Миллионной набережной — криминального бульвара Таркфорджа.

Грэйчи на нитке походили на ожерелья: девяносто восемь связок уже висели на вбитых в доску гвоздях. Девяносто девятую она собирала сейчас, а на столе стояли ещё несколько стопок, из самых крупных — полтинников.

День выдался удачным: её «воробьи» — её верные беспризорники — хорошо потрудились: таркмарок хватит на следующие несколько дней войны. Поганые конкуренты из банд «Пчёлы» и «Боннет» каждый день пытались зайти в шестой квартал. Захватить Миллионную набережную, украсть каменное сердце, почерневшее от угольной копоти и несмываемой грязи. Самое безопасное место среди Дворов Чудес Шлаксайда. Бывшее безопасным, до того, как меж домов не начали находить убитых проституток. Уже полгода кто-то держал в страхе набережную. Все местные сутенёры теряли деньги: потенциальные клиенты избегали появляться на Миллионной, девушки боялись выходить работать. Все скинулись на награду. Найти убийцу. Чтобы стало тихо. Лишь бы безопасно. Как раньше, по своим законам.

Анабелль подошла к карте Таркфорджа, наверное, единственной на Миллионной. Достала серебряную догражданскую таркмарку и, вертя её между пальцев, посмотрела на паутину улиц. Медные гвоздики с повязанными разноцветными нитками сплетались в кружево теневой жизни: синие — полицейские участки, жёлтые — богачи, красные и коричневые — Боннеты и Пчёлы, зелёные — её силы. Тайные ходы и спуски в подземный город, продажные судьи, информаторы — все они нашли своё место на схеме города. Но в последнее время добавилось ещё одиннадцать, помеченных чёрными нитками. Она воткнула их там, где нашли убитых. Все вдоль Миллионной набережной, начиная от мрамора сто десятой колонны Берширского путевода до таркритского порта. Одиннадцать за двадцать три недели: про девятерых написали в «Паровом гудке», одну скрыла от прессы полиция, а ещё одну скрыли от полиции сами обитатели Миллионной.

Анабелль нахмурилась, вспоминая, как «воробьи» принесли ей новость. Тогда она первой увидела жертву: до полиции, до мародёров, до сутенёра. Погибшую не ограбили, не тронули — кто-то просто убил ударом клинка в грудь. На лифе черно-красного платья убитой виднелся единственный ровный ромбовидный разрез, вокруг него кровь, пропитавшая корсет, расплылась тёмно-вишнёвым пятном. Мамка «воробьёв» сообщила о находке её подругам. Те — старшим. Старшие пришли к мисс Чейз с расспросами, как к мамке — с подозрениями, как к кронпринцессе клана — с претензией. Порешали быстро: что с «воробьёв» взять — слишком малы. Но теперь её беспризорники следили за улицами. Безрезультатно. Убийцу с Миллионной пока не нашли.

Рассохшаяся дверь заскрипела. Анабелль повернула голову. Вошедший мальчуган в заляпаном масляными красками пиджаке мял бесформенный картуз. Он кашлянул, постучал по заштопанным штанинам, поднимая облачко пыли, стряхнул с алой заплатки на колене грязь, постучал «голодными» ботинками друг от друга и улыбнулся искренней щербатой улыбкой. Она улыбнулась ему в ответ. Как-то она прочитала маленькому Штифе сказку про королей — теперь он вырос, стал её адъютантом и пытался выглядеть элегантным рыцарем. А вот читать так и не научился.

— Ма, записку принёс.

— Читай, — приказала Анабелль.

Штифя развернул бумагу, нахмурился, начал водить пальцем по строчкам.

— Тэ и о-о. Тэо-о.

— То?

— Да, То, — он на секунду задумался. — Фэ и фэ. Два фэ. И «ы». Тофэфэы… что за тофэфэы.

— Тоффы.

— Да, тоффы. Точно.

— Дальше.

— А чё дальше? — Штифя сунул бумагу Анабелль. — Ну это чтение. Ты одна здесь учёная. Остальные как-то обходятся.

— А миссис и мистер Маккензи?

— Ну и они. А я как все. Не люблю писанину. Ты сама читай.

— Я не хочу, чтобы ты был как все. Читать, считать и писать ты у меня будешь по-любому.

— Я писать умею. Нашла сложность. Перерисовал палочки и крючочки в нужной последовательности. Делов-то.

— Умный какой, — усмехнулась Анабелль, беря записку. — Это называется копировать, а не писать.

— Сама ты умная.

— Да, умная. Поэтому здесь, а не у колонн. Кстати, я тебе в следующий раз в уши восковые затычки вставлю, чтобы ты сказки из книжки не слышал.

— Ну, так нечестно, ма.

— Честно.

Штифя подошёл к жаровне и протянул к теплу руки.

— Ма, я тебе и без записки скажу, что там написано. Богатые тоффы припёрлись в «Зубастик».

— Очень богатые?

— Ну если они золотую таркмарку дали кэбмену, надо думать. Сухорукий Глен сообщил: он сам видел. Он сейчас у бара стоит.

«Зубастая передача» — нейтральная территория, флэш-хаус под вывеской бара, с тёмной королевой Кэтти. В обычные дни в «Зубастике» можно было нарваться на неприятности, а можно сорвать куш, если поторопиться. Ведь кто первый занял клиента, тот и в дамках! Отобьёшь — тебе объявляют вендетту. Таков закон улиц.

Решено.

— Штифя, найди мне кэб.

Она собралась быстро. Когда надела платье, то улыбнулась: если не знать, что его сшила модистка Риббинг в ателье у Таркритского порта, не отличишь от тоффских салонов на Стэндстрит. Чёрно-красное бархатное платье по последней моде высоких домов. Глухое, с высоким стоячим воротничком, оно плотно облегало её фигуру, подчёркивало соблазнительные изгибы — Анабелль знала, что в этом платье сводит с ума любого мужчину. Из старой шкатулки она достала серьги — ажурные золотые шестерни с крупными гранатами. Старые, часть гарнитура, оставшегося от матери. Отец рассказывал, что эти украшения были приданым, которое передавалось от матери к матери. Анабелль не любила их, но на мужчин они действовали магически. Казалось, что они усиливали её Голос.