Страница 14 из 17
Мэлла вышла на подмостки, поздоровалась с музыкантами, перекинувшись с каждой парой фраз, помахала Пипу и Винтику, обнялась с Кэтти, поднявшейся из зала. Улыбнулась, глядя в зал. Сегодня удачный вечер — посетителей много.
— Ребята, Кэтти, начинаем.
Хозяйка «Зубастой передачи», выступающая в роли её импресарио, подняла руку и жестом сделала вид, что тянет невидимый рычаг. Пип кивнул, схватился за висящий на цепи латунный треугольник и потянул. Один раз. Второй. Третий.
Гримм очнулся, когда по медным трубам пронеслось дрожание. Преодолев сдерживающую силу, пар вырвался на свободу: три свистка, словно три звонка в театре, остановили гул.
— Так, ребята! — проговорила Кэтти. — Вы все знаете Мэллу, сегодня она споёт кое-что новенькое. Что же, попросим…
— Эй, пусть споёт что-нибудь рабочее! Что нам до тоффских завываний? Да, народ? — ворвался голос Джефферсона.
— Джефферсон, заткнись! — Кэтти ткнула в автоматона-инвалида.
— Эй, народ! Сегодня же ночь накануне битвы у Феррумхилла. Пусть споёт «Вспыхни».
Кэтти бросила взгляд на Эдварда и Лайонелла.
— Джефферсон, это может не всем понравиться.
— Народ. Пусть споёт «Вспыхни», — Джефферсон схватил кружку, стукнул ею о стол. — Вспых-ни!
Сначала присоединился один голос, потом второй.
— Вспых-ни! Вспых-ни!
Мэлла дотронулась до Кэтти, кивнула музыкантам. Уголок её губ дрогнул, словно в усмешке. «Ну что ж, — прошептала она так, что услышала только Кэтти. — Споём». И с первыми металлическими нотами трубы запела:
— Вспыхните ярко тёмные ночи,
В марше, рождённом дыханьем рабочих,
Автоматоны построились в ряд —
В стену упрётся тоффов отряд.
Звонко чеканя по мостовой
Мы маршируем под вой заводской.
Зал подхватил, отбивая кружками ритм:
— Нам не страшны ни жара и ни холод,
Нас не тревожит болезнь или голод.
Мы не боимся, работаем смело —
Нам по плечу невозможное дело.
Там, где не сдюжит десяток людей,
Автоматонам всегда веселей
Зал больше не пел — он орал. Мужчины и женщины, органические и железнорождённые. Рабочие. Все отбивали ритм кружками, ложками, стучали ногами по полу и кулаками по столам. Звуки марша стали физическими, сдавливающими виски. Но Эдвард побледнел и шёпотом, словно заклинание, вторил поющим:
— Вместе — мы кости стального скелета.
Мы барабаны рабочего гетто.
Мы осознали и голосом силы
Рабство своё мы исключили.
Свободными стали мы навсегда
Ярко сияет стальная душа!
Кружки забарабанили наперебой. Зал взорвался рёвом. Свистом. Воплями. Аплодисментами. Но для Эдварда…
Он не слышал аплодисментов. Он слышал грохот походных барабанов, крики приказов командиров. Он слышал это «вспыхните ясно…» — нестройный хор автоматонов и органиков — бойцов дивизиона «Шестерёнки», преследующего наследников Императора в холмах Феррумхилла. Эдвард и Себастьян сбегали вместе со взводом тринадцатого кентерберийского полка. Остальные бойцы оставались, чтобы дать двум принцам время уйти. Бойцы тихо перебрасывались шутками у костра. Они не ждали победы. Они не рассчитывали выжить. Они просто выполняли долг. А потом они погибли. «Шестерёнка» перемолола их.
Эдвард крепко сжал кулаки, упёрся туфлями в пол, будто пытаясь оттолкнуть навязчивое прошлое. Они праздновали победу. Он чувствовал себя загнанной жертвой — пленником «стального скелета».
Лайонелл положил руку ему на плечо. Свистнул.
Кэтти посмотрела на них, что-то шепнула Мэлле, кивнув в сторону тоффов. И та, словно переключив передачу, запела совсем другим, тихим, проникновенным голосом.
— О, не плачь,
не плачь, мой моторчик,
Няня с тобой —
она не уйдёт.
Проводок
тянется к сердцу. Роторчик
Тихо гудит —
боль пройдёт.
«Вспыхни» Мэллы не тронула Гримма — эту и подобные ей орущие песни он постоянно слышал на улицах Таркфорджа. Кричащую толпу, беснующуюся в революционном экстазе, он видел не раз и не два. Такая волна накрывала военный госпиталь каждый раз, когда приходили вести об очередной победе над отрядами императорской «Стори». Каждый раз под эти слова умирающие органики вставали, чтобы вернуться в строй. Каждый раз под эти звуки разбитые железнорождённые жертвовали части своих тел, чтобы собрать одного полноценного бойца. А он под ритм таких песен убивал крыс. Крыс, грызущих «Шестерёнку» изнутри. Потому что так шептал Зверь.
Но стоило Мэлле начать колыбельную, Гримм очнулся, наклонился вперёд, пытаясь лучше рассмотреть певицу. Пытаясь лучше расслышать певицу — она пела с теми же интонациями, с тем же ритмом, что и его создательница. Эту песню он напевал тогда, когда видел сороконожку в подвалах Штерна. Эту колыбельную он пел тогда, когда баюкал Зверя, который становился сильнее, требовал навести порядок, прекратить буйство хаоса. Как сейчас буйствовала толпа в революционном экстазе.
Гриммуар обвёл взглядом зал и нашёл чёрно-красное пятно органической девушки, ставшей мамкой Глена. Может, не всё так плохо, может, в этом хаосе есть крупица порядка. Органическая заботится о железнорождённом. Автоматон заботится об органике. Технологический круговорот. Как у них с создательницей — с мамашей Беатрис Чейз.
Анабелль, услышав колыбельную, побледнела, сжала губы, прищурила глаза — в них внезапно попали песчинки. Она быстро достала батистовый платочек и дотронулась до глаз. Успела. Ткань впитала солёную жгучую влагу.
Колыбельную она знала — сама пела, чиня своих беспризорников-автоматонов. Но так, как делала это певица… так пел самый дорогой и ненавистный человек на свете, о ком она старалась забыть. Кого вычеркнула из жизни много лет назад. Мать… Маму… Не стоило ей бросать семью. Никогда. Ни за что. Больно. Тоскливо. Одиноко.
Анабелль не слышала, как смолкла колыбельная. Не заметила, как по щеке скатилась ещё одна слеза. Мир сузился до узкого туннеля. Когда же она заставила себя очнуться, оказалось, что зал уже живёт в другом ритме.
Мэлла зачаровывала — публика упивалась её голосом: радовалась и тосковала, отчаивалась и надеялась, начинала танцевать и замирала, забывала и вспоминала. Казалось, что кружево её мелодий ловило всех — столь разных между собой: людей, автоматонов, рабочих, служащих, торговцев, бедняков. Всех.
— О, у меня есть всё, что нужно!
И больше ничего мне не надо
нет парохода, нет дирижабля,
Нет ничего…