Страница 10 из 17
— Так я не у Кэтти взял, меня угостил вон тот господин. — Джефферсон кивнул в сторону столика с тоффами. — Ну не будешь, так не будешь. — Автоматон демонстративно закупорил фляжку и убрал её назад. Мельком Анабелль заметила на фляжке гравировку герба. Дуб и цепь. Королевское сочетание.
— Голова болит? Не дуйся, этих двоих уже ангажировали.
— Кто?
— Я! — автоматон хохотнул.
— Ты вроде не громила, у тебя другой бизнес, ты политический.
— Анабелль, — голос автоматона изменился, пропала скрипучая ржавчина, теперь он звучал сильно. Звучно. Ясно. Чеканя слова, Джефферсон проговорил:
— Не приближайся к ним. Будешь своевольничать — убью! — Внезапно автоматон сунул руку в карман, достал стомарковую купюру и протянул мамке. — За беспокойство! Тебе, Глену и твоим воробьям. Выпей с Кэтти.
Он резко поднял руку и, указывая на девушку, крикнул бармену снова скрипучим ржавым голосом:
— Пип, за мой счёт!
Глава 5
Глава 4
«Тук. — Пауза. — Крак-Шарк. — Пауза. — Тук. — Пауза — Крак-шарк. — Пауза».
Глухой стук — неизбежность метронома. Тяжёлая трость выбивала медленный ритм, задавая темп шаркающим шагам. Удар по булыжникам — брызги кремниевой крошки. По мощёной мостовой хромал ржавый автоматон. Дойдя до поворота, он свернул в Ломанный тупик — здесь всегда можно найти умирающие вещи.
Доктор Гриммуар — автоматон медицинского назначения, словно стервятник в поиске добычи, выискивал то, чему можно было дать второй шанс: старые тряпки и макулатура превращались в новую бумагу, металлические шарниры становились заменой изъеденных узлов. Даже сломанные детали шли на переплавку. Камень становился абразивным песком, угольная крошка спекалась в горючие поленья. И лишь органические остатки не имели второго шанса. Гнилостный тлен, в котором плодились насекомые: копошащиеся муравьи, скрипящие сверчки, вездесущие мухи, голодные черви и… отвратительные сороконожки. По телу Гриммуара пробежал электрический импульс — сплав отвращения, ненависти и страха, то, что органические называют пещерным ужасом — чувство, которое не должны испытывать автоматоны.
Он запнулся, возникшее вокруг предметов ярко-голубое свечение размыло их очертания, боль многотонным прессом сжало тело, выжимая из доктора последние капли энергии.
Голод. Скрежущий голод заполнял появившуюся пустоту. Он пах озоном, он кипел оловянным припоем, он ощущался медным вкусом. Голод был тем же, что и в Гражданскую. С того момента, как Гриммуар стал полевым врачом «Шестерёнки», сбежав из застенков Охранки.
Тот же голод — почувствовав его, спящий Зверь в душе Гриммуара утробно заурчал, готовясь очнуться от дрёмы.
Крак-Шарк. — Пауза.
Доктор Гриммуар знал: «автоматоны не могут сходить с ума», но он… не мог выносить этот ужас. Он внутренне сжался, забился в угол, выпустил Гримма. «Бродяга», «нищий», «тряпичник», «старьёвщик» — так называли его на улицах Таркфорджа. Железнорождённые. Нет. Автоматоны.
Гримм смотрел на них — одинаковых, ограниченных, болванок, выполняющих одну и ту же функцию. Работать. Добывать средства, чтобы влачить свою никчёмную жизнь. За что они сражались в Гражданской войне. Стоящие у станков гордо говорили: «За свободу!». Гримм видел на их технических формулярах лишь бирку с пустым словом. «За права!» — механические клерки бездумно перепечатывали буквы, не видя разницы между бесправным сытым рабством и законным нищим существованием. Хаос. Вместо стройных, логических выводов — эфемерный выбор между худшим и худшим. Это назвали «свободой». Как у органических.
Органики — все они создавали хаос. Они рождали хаос. Они рождали беспорядочно копошащиеся элементы. Копошащиеся как снующие насекомые. Как ползущие сороконожки. Сороконожки это ужас. Ужас это голод. Голод это Зверь. Но Зверь, насытившись органикой, спал. Пока спал.
Тук. — Пауза.
Автоматоны. Были те, кто прозревал — превращался в железнорождённых. Старый, уставший железнорождённый сделал выбор сам. Не захотел больше жить. Его смерть в подворотне стала лёгкой — «раз» и погасла, как гальванический светильник, лишённый подпитки. Гримм разобрал его молча. Без слов. Запчасти с Гражданской стоили уже не грейчи.
В Ломанном тупике Второго Рабочего квартала, куда свернул старьёвщик, всегда можно найти чем поживиться: то выброшенной старой одеждой, то стоптанными башмаками, то ржавыми деталями. Он подошёл к мусорной куче, поковырял в ней тяжёлой тростью. Резкий недовольный писк ворвался в привычный гомон улицы, секунду спустя из тряпья вылезла крыса. Жирная крыса. Она уселась перед Гриммом и начала умываться, водя своими мерзкими маленькими лапками по морде. Затем она стала водить носом, принюхиваться, и, наконец, уставилась на него чёрными глазами-бусинами. Не мигала, слегка шевелила голым хвостом, походившим на длинного дождевого червя. Мерзость. Мир сузился до крысы. Где-то в глубине зверь приоткрыл глаз. Холодный. Стальной. Голодный.
Крак-Шарк. — Пауза.
Гримм сжал трость — тяжёлую, бронзовую, подаренную «Шестерёнкой» полевому врачу военного госпиталя Западного фронта. Когда-то две изящные змеи сплетались по её длине, держа в зубах сверкающую шестерёнку — блестящий функциональный набалдашник с несколькими отверстиями, под головки болтов и гаек. Теперь трость представляла уродливую S-образную дугу, замызганную так, что с ходу и не поймёшь — трость перед тобой или просто толстый, изогнутый кусок арматуры, увенчанный каким-то невообразимым навершием — погнутой шестерёнкой со сломанными зубьями. Погнутая трость. Сломанные зубья. Как и он сам.
— Пауза.
Автоматон резко взмахнул тростью. Раздался глухой и резкий «Тук!». Шлепок. Хруст ломающихся костей. Крыса пискнула и издохла.
— Пауза.
В мгновение ока гальванический разряд промчался по телу. Наслаждение. Облегчение. Короткое. Быстрое. Словно писк грызуна…
— Пауза. — Крак-Шарк.
— Дяденька, зачем вы убили крысюка?
Тишина.
Ритм сбился.
Гримм поднял глаза. Он и не заметил, как к нему подошёл бродяжка — автоматон, судя по запчастям, выпущенный буквально накануне Гражданской. Совсем ещё молодой. Подросток. На автоматона надели мешковидные штаны с подтяжками, огромный залатанный сюртук, грязный шейный платок и бесформенный картуз. Одна рука висела на повязке — скрюченная кисть напоминала когтистую медвежью лапу. В ней он сжимал измятую, оборванную краюху хлеба. Другой он жестикулировал, не попадая в слова.