Кровавые лепестки

Он услышал шум и шелест страниц. Детвора, оказывается, следила за ним через окна и щели в стене. Их неестественная сосредоточенность подтверждала это подозрение. Неожиданно родился вопрос: а что о нем на самом деле думают дети? Он не ответил на него, так как тут же возник другой: а какое это в конце концов имеет значение? Он преподает уже столько лет – у него в крови вся эта жвачка, которую он должен до них донести, и никаких проблем не возникает, пока ты достаточно осмотрителен, чтобы не впутаться в нечто, сокрытое мраком… Да, не впутаться в нечто, сокрытое мраком, неизвестное, непостижимое… как цветы с кровавыми лепестками и все эти вопросы про Бога, закон и все такое прочее. Он не смог продолжать урок и, отпустив учеников за несколько минут до конца занятий, вернулся в свою комнату. Хотел кое-что спросить у незнакомки – как ее зовут, откуда она и так далее, осторожно, но неуклонно пробраться к неизбежному: уж не прислал ли ее Мзиго – шпионить за ним? Но разве это так уж страшно, если кто-то и в самом деле станет следить за ним?

Пол был подметен, тарелки вымыты и положены сушиться. Но девушки уже не было.

Жизнь Муниры в Илмороге до сих пор напоминала непрерывные сумерки. Деревня относилась к нему с почтением, но и держалась на почтительном расстоянии. Он любил смотреть, как женщины работают на земле; это зрелище его волновало: казалось, что они сливаются с зеленеющими полями. Когда наступал сезон дождей, все выходили в раскисшее поле, обвязав голову мешковиной – конечно, она не защищала от дождя, но струи воды били по телу не так сильно, – и крестьяне приступали к севу, а он наблюдал за ними из безопасного укрытия: из школы или из лавчонки Абдуллы. Вот она, тяжкая изнанка жизни, говорил он себе. Дороги и надежное водоснабжение могли бы изменить к лучшему жизнь этих людей. Не говоря уж о медицинском обслуживании.

Особенно тяжело было смотреть на детей: рой мух вокруг слезящихся глаз и сопливых носов. И никакой одежды, кроме куска цветного ситца.

И вместе с тем сколько забот друг о друге посреди этого убожества! Как часто взгляду его представало восхитительное трио: один мальчишка укачивает плачущего ребенка, привязанного к его спине, второй – ритмично пошлепывает ревущего малыша и напевает ему колыбельную:

Их голоса – два-три голоса одновременно, – звонко звучащие в унисон, еще сильней подчеркивали одиночество добровольного изгнанника. Они напоминали ему песни детворы на полях пиретрума, принадлежавших его отцу до начала войны «мау-мау».

Никакими иными путями деревня не вторгалась в его жизнь, так с какой же стати будет вторгаться в ее жизнь он, чужак?

Сейчас, когда он шел к Абдулле, он вдруг ощутил легкое беспокойство: тропу перебежала неуловимая, ускользающая тень. Но илморогский кряж был тих и спокоен. «Пусть так и будет всегда, мир без конца и без края», – шептал он про себя.

Он уже собирался постучать в заднюю дверь лавки Абдуллы, но внезапно почувствовал, как кровь бросилась ему в голову. На мгновение все мысли его смешались… что ж, пожалуй… я еще не слишком стар… да, женщина – это и ад и рай одновременно. Он взял себя в руки и распахнул дверь.

– Вот еще одно твое убежище, мвалиму, – сказала она. – Видишь, я раскрываю все твои секреты.

– Это не секрет, – сказал он, усаживаясь. – Я пришел промочить горло.

– Твой чай прогнал мою жажду. Он был такой вкусный…

– Пиво еще лучше. Спроси Абдуллу. Он всегда повторяет: «Баада йа кази, джибурудише на таскер»[7]. Выпьешь?

– Не откажусь, – засмеялась она и запрокинула голову; грудь ее вызывающе подалась вперед. Она повернулась к Абдулле: – Говорят, если не выпьешь того, что тебе причитается на земле, сопьешься на том свете.

Абдулла крикнул Иосифу, чтобы принес еще пива. Сам он приковылял с керосиновой лампой, протер стекло, зажег лампу и сел с ними рядом.

– Как тебя зовут? – спросил Мунира женщину.

– Ванджа.

– Ванджа Кахии? – спросил Абдулла.

– Откуда ты это знаешь? Так меня звали в школе. Я всегда дралась с мальчишками. И вытворяла все, что они вытворяют. Каталась на велосипеде, не держась за руль. Ходила на руках. Я даже участвовала в беге на руках. Зажимала юбку между ногами, чтобы не мешалась. Лазала по деревьям.

– Ванджа… Ванджа, – повторял Мунира. – А как дальше?

– Не знаю, никогда не интересовалась. Если хочешь, выясню. Бабушка должна бы знать.

– А кто твоя бабушка? – спросил Абдулла.

– Ньякинья… вы ее знаете? Именно она и рассказала мне про вас обоих, илморогских чужаков.

– Ее тут все хорошо знают, – невнятно пробормотал Мунира.

– Мы с ней знакомы, – сказал Абдулла.

– Ты, наверно, приехала ее навестить? – спросил Мунира.

– Да, – сказала она тихо, еле слышно. И замолчала.

Абдулла кашлянул, покряхтел, повернулся к Мунире… наклонился к нему со своим неизменным заговорщическим видом. У Муниры засосало под ложечкой, когда он заметил зловещий огонек в глазах Абдуллы. Зачем снова вспоминать ту историю? Он вдруг почувствовал, как в нем закипает смертельная ненависть, и отчаянно пытался найти слова, которые отвели бы готовый обрушиться на него удар.

– Как ты думаешь, мвалиму, я уже слишком стар для твоей школы? – неожиданно спросил Абдулла, будто вспомнив что-то. Мунира громко, с облегчением вздохнул. – Может, я и Ванджу уговорю пойти в школу. Я не против того, чтобы побороться с ней и повалить ее на землю или подержать ее за ноги, когда она побежит на руках.

Ванджа засмеялась и посмотрела на Муниру. Теперь глаза ее казались суровыми.

– Этот колченогий… он злой. Но если дойдет до борьбы, я хоть тысячу раз подряд положу его на лопатки.

Иосиф принес им еще пива.

Муниру приводило в восхищение, как мгновенно и неуловимо менялось выражение ее глаз – то казалось, она вот-вот расхохочется, то глаза становились суровыми… и вновь веселыми, а вместе с тем ее лицо оставалось невозмутимым.

– Чему я могу научить взрослого мужчину и взрослую женщину?

– Читать… писать… говорить по-английски через нос, – отпарировал Абдулла.

– Географии и истории далеких стран, – подхватила Ванджа.

– Это не принесет ничего доброго школе. Вы превратите моих учеников в бунтарей. Один из моих учителей говорил: «Школу делает дисциплина».

– Сделай нас старостами, – сказал Абдулла.