Страница 9 из 32
— П-папа — принцесса коснулась и его.
Амалия прижалась к ним, словно пытаясь передать им своё тепло, свою жизнь.
Слёзы потекли сами собой, обжигая щёки, капая на одежды родителей. Сердце будто остановилось вместе с ними. Хотелось кричать — так громко, чтобы стены затряслись, чтобы весь мир услышал её боль. Хотелось бить кулаками о пол до тех пор, пока кости не раскрошатся в пыль. Хотелось почувствовать хоть чтото, кроме этой ледяной пустоты внутри.
Амалия ощущала себя куклой, которую зачемто завели и бросили. Никому не нужно её бьющееся сердце. Теперь она одна. Совсем одна в этом мире.
Она не чувствовала ничего. Даже когда вытаскивали кинжал из ноги - лишь на секунду зажмурилась, но боль была гдето далеко, за толстой стеной оцепенения. Единственное, что на мгновение пробилось сквозь пелену - плачущий Шут в углу. Он стоял, прижав ладонь ко рту, лицо белое, как мел, глаза широко раскрыты от ужаса. Парень смотрел на место, где лежали король с королевой, будто не он только что дрался с убийцей, а словно маленький ребёнок, потерявший родителей. Но, возможно, ей показалось.
***
Чёрное платье из жёсткого крепа царапало кожу при каждом движении, словно напоминая: жизнь дальше - одна сплошная боль. Глаза Амалии болели и опухли от слёз и четырёх бессонных ночей, проведённых в молитвах и воспоминаниях. Миранда помыла её, расчесала спутанные волосы, надела на неё траурное платье, но даже после этого Амалия не ощущала себя живее, будто сама стала тенью, скользящей по холодным коридорам опустевшего дворца.
Крипта была древней частью нижнего храма, высеченной в толще горного камня ещё при первых королях династии. Её своды уходили ввысь, теряясь в полумраке, а факелы отбрасывали дрожащие блики на гранитные саркофаги предков. Воздух был пропитан запахом ладана, воска и вековой тишины. В центре зала стояли два массивных гроба, украшенные вырезанными лилиями и серебряными гвоздями.
Святой Отец Григорий поднялся на возвышение. Его голос, хриплый и громкий, разнёсся по крипте:
— Ровно четыре дня мы молились Богам, как положено, чтобы король Элиан и королева Мэрилл нашли друг друга на той стороне и дошли до чертогов вечного покоя, отбросив земные скорби. Сегодня мы прощаемся с нашими правителями, они стали частью Вечного. Их Величества правили мудро, любили верно и оставили после себя свет, который не погаснет вовеки. Наша Альтария лишилась лёгких, которые позволяли ей дышать, но сердце – её народ, ещё бьётся. И воздух для жизни нам даст новый правитель, тот, в чьих жилах течёт их кровь.
Амалия стояла посреди толпы, сжимая в руках две лилии. Она первой должна была возложить цветы на закрытые гробы. У неё уже не было слёз – только пустота внутри, всепоглощающая, убивающая всё живое. Даже десятки глаз, обернувшихся к ней, не заставили её поменяться в лице. Взгляд принцессы был прикован к самой страшной картине в её жизни: как тяжёлые крышки опускаются на гробы, как служители начинают заколачивать их серебряными гвоздями в гранитный камень.
Каждый удар молотка отдавался в груди глухим эхом.
Амалия едва держалась на ногах. Силы покидали её, голова кружилась – будто погребали её саму.
Некому было удержать, некому обнять за плечи и сказать, что всё будет хорошо.
Ктото из советников позади неё шепнул, едва слышно, но достаточно отчётливо:
— Удивительно, что Стефан не приехал. Какая наглость
Амалия вздрогнула, но не обернулась. Стефан был её последним родным человеком. Но дядюшка, похоже, оказался слишком занят, чтобы успеть к похоронам родной старшей сестры.
В углу крипты, почти скрытый тенью колонны, стоял Шут. Лицо без грима было бледным, глаза потухшими. Он смотрел на гробы, неотрывно, будто старался навсегда запечатлеть этот момент.
Началось песнопение на древнем альтаирском языке - низком, тягучем, полном скорби. Голоса хора сливались в единую мелодию, похожую на плач ветра над равниной. Служители подняли гробы на плечи и медленно понесли к нишам в стене.
Амалия сделала шаг вперёд, коснулась холодного камня последнего убежища родителей.
— Прощайте — прошептала она, и голос сорвался. — Я постараюсь постараюсь быть достойной вас. Обещаю.
Никто этого не слышал, даже сама принцесса не расслышала своего голоса. Она закрыла глаза, пытаясь навсегда запомнить их лица, их голоса, их тепло, но память ускользала, растворялась в холоде крипты.
Когда гробы скрылись в гранитных нишах, а последние ноты песнопения замерли под сводами, Амалия осталась стоять, вперив взгляд в каменные плиты. Шут подошёл неслышно.
— Они всегда будут с вами, — тихо сказал он. — В ветре, в звёздах, в памяти.
— Я никогда тебе этого не прощу.
— Вы о чём?
— О твоём нападении на убийцу. Ты должен был дать мне умереть. Сейчас я была бы с ними.
Парень отшатнулся от неё. Он ничего не сказал, Амалия услышала отдаляющиеся шаги. И, оставшись совсем одна, принцесса упала на колени.
***
Она ничего не чувствовала. Когда советник Кристиан зачитывал ей устав, пока принцесса сидела на кровати с перевязанной ногой, она ничего не чувствовала. Слова доносились до неё, как сквозь толщу воды - бессмысленные, пустые звуки.
Когда весь дворец погрузился во тьму, и факелы погасли один за другим, она ничего не чувствовала.
Когда к ней приходили слуги, лорды, фрейлины и прочие, чтобы выразить своё сожаление, она ничего не чувствовала. Их слова - «мы скорбим», «вы не одна», «мы будем рядом» - разбивались о её ледяную броню, не находя отклика.
Когда гроб с родителями заколотили – она ничего не чувствовала.
Когда ей принесли королевскую траурную чёрную корону - тяжёлую, холодную, украшенную чёрными камнями, похожими на застывшие слёзы, - она ничего не чувствовала.
Когда через неделю её посадили на трон в чёрном платье, сшитом специально для этого дня, она ничего не чувствовала. Ткань царапала кожу, корона давила на голову, но всё это было неважно.
Амалия Луиза фон Альтария стала королевой.
Амалия Луиза фон Альтария хотела, чтобы её убили в тот день с родителями.
Амалия Луиза фон Альтария ненавидела Шута за то, что он спас её.
Глава 3 «Шут»
Джейми не спал несколько дней. Каждую секунду, каждый час он возвращался к событиям бала. Что он мог сделать? Мог ли он заметить это раньше? Мог ли спасти короля с королевой?
Дворец – это прекрасное, родное место – вдруг стало до боли ненавистным.