Страница 140 из 149
Лекари появились почти мгновенно. Они говорили быстро, тихо, деловито. Разрезали грубую рубаху. Сняли повязку. Кто-то ахнул, но тут же замолчал. Олвинд стоял у изголовья. Я не смотрела на ногу. Не могла. Но видела его лицо. И понимала: ему тоже страшно смотреть.
— Кость цела, — сказал старший лекарь. — Но глубокое повреждение, воспаление. Нужна очистка. Будет больно.
Олвинд посмотрел на меня.
— Держи меня за руку. Просто держи за руку.
Я хотела сказать, что не нужно. Что я выдержу. Но когда первое зелье коснулось раны, боль поднялась такой волной, что я сама нашла его руку. Схватила. Впилась ногтями. Он не шелохнулся.
— Дыши, — сказал он. — Смотри на меня. Всё хорошо… Ты дома. Дыши… Потом, когда ты поправишься, мы с тобой продолжим занятия. Счастливица уже дома. С ней всё хорошо…
Я смотрела. Потому что на ногу смотреть было нельзя. Потому что его глаза горели зелёным, и этот свет удерживал меня здесь. Не в избе. Не в каморке. Здесь.
Лекарь работал долго. Рану очищали. Поили меня горьким настоем. Потом было тёплое онемение. Потом жар. Потом ощущение, будто внутри ноги кто-то сшивает разорванную ткань тонкими огненными нитями. Я плакала. Беззвучно. От боли. От стыда. От облегчения. Олвинд всё это время держал мою руку.
Когда всё закончилось, лекарь вытер лоб.
— К вечеру она сможет осторожно наступать. Но без нагрузки. Несколько дней — покой. И сон. Рана серьезная. Ещё немного, и заражение крови… Так что повезло, что помощь оказана вовремя.
— Она получит всё, что нужно, — ответил Олвинд.
Лекари вышли. Нора осталась на пороге, прижимая к груди чистую сорочку. Глаза у неё были красные.
— Госпожа…
Я попыталась улыбнуться. Не вышло. Олвинд тихо сказал:
— Позже. Потерпи немного. Я хочу побыть наедине с женой.
Нора кивнула, улыбнулась и вышла. В комнате стало тихо. Наконец-то тихо. Не как в избе, где тишина означала опасность. Здесь тишина была мягкой. С чистыми простынями. С огнём в камине.
Олвинд сидел на краю кровати. Так близко, что я видела, как на его руке медленно исчезают остатки чешуи. Он всё ещё держал мои пальцы. Очень осторожно.
— Ирьяна.
Я закрыла глаза.
— Не сейчас, — прошептала я, понимая, что он скажет.
Герцог замолчал. Прошло несколько минут. Или час. Потом сама спросила:
— Я понимаю, вы любите Миранду, — произнесла я, набираясь сил. — И я знаю, что сердцу не прикажешь…
Он не сразу ответил.
— Я любил ее. Или думал, что любил. Сейчас я уже не знаю… Это не оправдание, но сейчас мне кажется, что я любил не ее, а образ, который придумал. Который она так искусно создавала.
Он опустил взгляд.
Ответ был слишком прямым. Слишком честным. И всё равно от него стало больно. Я отвернулась. Олвинд не удержал мою руку. Позволил мне забрать её.
— Я не должен был молчать, — сказал он. — Я должен был сказать тебе правду сразу. Перед свадьбой.
— Да.
— Я побоялся, — усмехнулся Олвинд.
Я повернула к нему голову.
— Вы?
— Не скандала. Не твоих слёз. Тебя. Того, что правда добьёт тебя в день, когда от тебя уже отняли всё. Я увидел тебя у алтаря. Увидел, как тебя били. Увидел, что ты держишься на одной гордости. И решил, что молчание будет милосердием. Хотя по факту это была трусость.
Слова легли между нами тяжело. Я не знала, что сказать.
— Я не хотел, чтобы ты слышала тот разговор. Но должен был сделать так, чтобы тебе не пришлось его подслушивать. Должен был сказать сам. Всё как есть. Перед алтарем.
— А если бы я не узнала? — спросила я. — Вы бы так и жили рядом со мной, делая вид, что всё хорошо?
— В какой-то момент я вообще забыл о ней. Если бы не письма, в которых она умоляла о встрече, я бы… я бы ее не вспоминал… — вздохнул Олвинд. — Да, не вспоминал бы… Никогда…
Он задумался, и легкая улыбка коснулась его губ.
— Даже сейчас вы улыбаетесь, — произнесла я, чувствуя, что это битва с сестрой проиграна.
— А знаешь, чему я улыбаюсь? — сказал он. — Тому, как кормил тебя с ложечки, когда твои руки были перемотаны бинтами. Тому, как ты боялась в первый раз дать яблоко Счастливице, думая, что она откусит тебе палец. Тому, как пищала, когда Счастливица мотнула головой. Я улыбаюсь этому. Тому, что между нами было. Тому, что между нами начиналось…
Я на мгновенье застыла, не веря собственным ушам.
— Хартли подтвердит, что Миранда имеет право появляться только с мужем и только по приглашению, — произнес герцог.
— Хартли подтвердит всё, что вы скажете, — заметила я, нахмурившись.
— Нет. Хартли подтвердит только то, что видел.
Я усмехнулась. Слабо. Горько.
— Как удобно иметь дворецкого вместо совести.
Он вздрогнул. Слегка. Но не отвернулся.
— Впрочем, я могу отдать вам все ее письма…
Я посмотрела на него.
— Вы готовы отдать все любовные письма моей сестры? Мне? — опешила я.
— Да. Они мне больше не нужны. Можете бросить их в камин.
Я открыла глаза. Он смотрел прямо. Без просьбы понять. Без попытки оправдаться.
Олвинд медленно наклонился и коснулся губами моих пальцев. Я не успела убрать руку. Или не захотела. Поцелуй был лёгким. Почти невесомым.
— Прости меня, — сказал он. — Не только за нее. За все….
Я смотрела на его склонённую голову. На мокрые волосы. На плечи, которые казались такими сильными и вдруг такими усталыми.
— Я не могу сейчас, — честно сказала я.
Он поднял глаза.
— Знаю.
— Я не знаю, смогу ли потом, — вздохнула я, кусая губы.
— Знаю.
— И я всё ещё хочу развод, — произнесла я, хотя развода я уже не хотела.
— Ты всё ещё думаешь о разводе?
Слово прозвучало тише, чем я ожидала. Но прозвучало. Олвинд замер. На этот раз боль на его лице была настоящей. Никакой герцогской маски. Только человек, которому воткнули нож туда, где он сам раньше держал броню.
— Когда ты поправишься, — сказал он медленно, — мы поговорим об этом. Не потому что я запрещаю. Потому что сейчас ты ранена, измучена и едва жива. Но если через несколько дней ты скажешь то же самое… я подпишу. Я отдам тебе все, что ты захочешь… Это поместье, деньги… Все…
Воздух вышел из груди. Я не ожидала. Не после его «развода не будет». Не после всего.
— Подпишете?
— Да. Потому что я уже видел, к чему приводит моё желание удержать тебя любой ценой.
Я отвернулась к окну. За стеклом серел дождливый вечер. Лес был далеко. Но я всё ещё чувствовала его запах. Мокрую хвою. Гниль. Страх. Ладонь на губах. Нож у горла.