Страница 44 из 94
И я неожиданно рассмеялся. Знал, она сказала это нарочно. Не хотела жалеть меня, подталкивать ближе к краю пропасти, окутанной туманом отчаяния, страха и тоски. И я был ей за это благодарен. Я чувствовал, в глубине души она понимала меня. Возможно, как никто другой в этом мире. Одна бесконечно одинокая душа всегда призна́ет другую.
Ведьма подалась вперед, на дне больших небесно-серых глаз плескалось любопытство.
– А сколько тебе лет?
Я пожал плечами.
– Почти сто пятьдесят.
Кара зашлась хриплым смехом, от которого по моей коже, как круги по воде, побежали мурашки.
– Старика-а-ашка, – игриво пропела она. И мне захотелось поймать этот звук, запечатать его в бутылке и пить каждый день вместо вина.
– А сколько лет
тебе
? – спросил я.
Кара покраснела, как сочная спелая вишня. Тьма, неужели это сравнение действительно пришло мне в голову? Я невольно коснулся груди рукой. Могла ли там появиться дыра, через которую утекал мой рассудок и запасы желчи, всегда казавшиеся мне неиссякаемыми?
– Девятнадцать, – ответила Кара. – По сравнению с тобой я, считай, еще не жила.
Я покачал головой.
– Не забывай, это по меркам смертных я древний, а по меркам фейри еще молод. К тому же бытие смертных короче, а стало быть, протекает иначе. Ваши жизни наполнены действием, смыслом, когда наши напоминают вечную ночь без рассвета.
Тьма, неужели я действительно добровольно говорил о смертных что-то хорошее? Защищал их? Вероятно, я сошел с ума. Интересно, меня часто роняли в детстве?
Кара усмехнулась.
– Я думала, ты презираешь смертных и все, что с ними связано.
Я мысленно рассмеялся. Тьма, дорогая, не ты одна. А вслух с напускным спокойствием проговорил:
– Я
все еще
презираю. Но это не значит, что я не могу подмечать в их жизни что-то хорошее.
Бред. Просто одна дьявольски красивая ведьма выжгла все разумные мысли из моей головы и, кажется, заставила меня иначе смотреть на тех, кого я ненавидел всю жизнь. Только я не был готов признаться в этом даже самому себе, оттого и выдал эту невразумительную чушь.
Кара, видимо, была со мной солидарна. Потому как с ее губ сорвался нервный смешок.
– Ну-ну, – только и проговорила она и склонила голову набок, изучая меня. – Знаешь, мы, смертные, ведь и правда не так плохи, как ты привык считать.
– М-м-м, – промычал я нечто невразумительное, видимо, растеряв не только последние мысли, но и слова.
– Думаю, ты был прав тогда, мы, ведьмы, фейри и люди, не так уж и отличаемся друг от друга, – добавила она, продолжая выжигать пламенным взглядом на моем лице невидимое клеймо. – Конечно, у нас есть особые черты, традиции, привычки. Но мы так же рождаемся у матерей, заводим семьи, взрослеем, жаждем любви и тепла.
Капля пота скатилась меж лопаток по моей спине при этих словах.
«Жаждем любви и тепла…» Тьма, то,
как
она это произнесла, заставило меня затаить дыхание, пальцы сами так и тянулись к ней. В этой ведьме сочетались несочетаемые вещи, и они вызывали во мне ураган желаний и чувств.
Если прежде, в отношениях с девушками-фейри, я всегда искал лишь одного: прикосновений, слияния языков, проникновений, единения тел, удовольствия, что прошибало тело насквозь, подобно разряду молнии, то сейчас все обстояло иначе.
Конечно, я желал Кару. Да и как ее можно было не желать? Ведьма походила на ожившую соблазнительную мечту, созданную провидением специально для меня. Эти большие глаза, что смотрели так проникновенно; стройные ножки с крошечными пальчиками; длинные волосы цвета предрассветного сумрака; яркие губы, всегда припухшие, точно она только что страстно целовалась; высокая аккуратная грудь; и тонкая талия, которую мне до дрожи в ногах хотелось сжать жаждущими пальцами.
Но я желал не только этого. Даже не так.
В первую очередь
я желал другого. Обнять ее, прижать к себе, чтобы Кара растаяла, став податливой и мягкой в моих руках, как топленый воск. Вдохнуть неповторимый запах ее волос – горький шоколад, сладость спелых ягод, лес после дождя. И долго-долго держать в объятиях, вслушиваясь в гулкий стук ее израненного сердца.
Ведьма привыкла прятаться от мира за колючей изгородью из жестоких слов, но меня этим было не провести. Я видел ее насквозь. Знал, что в ней не было зла. Тьма? Да, она была, но разве ее нет в каждом из нас? А вот
истинного
зла – не было.
Кара хотела обладать способностью исцелять и, не имея волшебной силы, все равно занималась этим, помогала другим, используя лечебные травы и знания, почерпнутые из книг.
Мне хотелось взобраться с ней на крышу замка и наблюдать, как дрожат и мерцают отражения звезд в ее глазах. Слушать ее хрипловатый голос, как собственное дыхание. Чтобы он был последним, что я слышал перед сном, и первым – утром. И я не ведал, чего из этого мне хотелось больше.
Осознание обожгло мою кожу подобно раскаленной кочерге, и я вздрогнул, даже не так,
содрогнулся
всем телом, будучи больше не в силах отрицать то, что мои собственные чувства, мысли и тело бросали мне прямо в лицо. Я влюблялся в ведьму. Неминуемо, бесповоротно. И ничего, совсем ничего не мог с этим поделать.
Проклятая ирония судьбы. Можно бесконечно строить планы, просчитывать ходы на десять шагов вперед, как вел себя я, когда намеревался влюбить ведьму в себя, но всего лишь один фактор, оставленный без внимания, мог в мгновение ока переменить всё.
В моем случае этим фактором оказалась сама ведьма. Ее уникальная таинственная красота, переломанная судьба, незримо связанная с моим дерьмовым проклятьем. Ее душа, ставшая еще сильнее в окружении тьмы. Удушающее одиночество, проступавшее пеленой печали на дне ее глаз, даже когда она улыбалась. Ее отвага, прямолинейность и честность. Неумение сдаваться.
Ее тьма была сродни моей. Они точно знали друг друга, приветствовали всякий раз, когда мы встречались взглядами. Ведьма была моей личной погибелью. Я остро понимал, что бы ни случилось, я уже не смогу отказаться от нее, не смогу отпустить. Но испытывала ли она схожие чувства?
Я видел ее интерес, но это могло ничего не значить. Боггарт и пикси тоже были ей интересны. Хотела ли она меня так же нестерпимо, как я ее? Полностью, всецело, до потери сознания, до одурения и дрожи в онемевших ногах?