Страница 9 из 14
– Да брось ты! Тут не лес, а так, пролесок, вон дорога шумит, слышишь? На нее и выйдем всегда, если что.
– Дорога? Как думаешь, далеко она?
Потом они наткнулись на тропинку, местами заваленную старыми мшистыми стволами, корягами и причудливыми ветками, пробираясь по которой они и вышли на проселочную дорогу, ведущую к железнодорожной станции.
Василиса продолжала кружить по лесу в поисках той тропинки, как ниточки, которая точно выведет к дому, где ее наверняка уже ждут и беспокоятся.
Пока бродила, все время возвращалась мыслями к аварии, которая, верно, теперь навсегда останется в ее памяти. Сколько должно пройти времени, чтобы память хотя бы не стерла, а приглушила эти воспоминания? Отчего же машина перевернулась? У нее были свои предположения, которые она не хотела озвучивать даже самой себе, не то что мужу и сыну, ведь тогда… – Василиса осекала себя в очередной раз, не позволяя думать об этом. Остановилась, еще раз огляделась в надежде увидеть свет в садовых домиках их поселка. Но опять ничего. Лишь ропщет листва да недовольным треском вторят ей ветки.
Сердце ее болело за Колю, она знала характер мужа, его гиперответственность, способность замыкаться в себе в тяжелых ситуациях, не раскрывать душу, когда больно. Ей было страшно, что он опять замолчит и она не сможет понять, о чем он думает, растопить его не сможет. Они еще так мало женаты, и сколько им еще предстоит узнать и принять друг в друге, чтобы удержаться вместе.
Когда они только начали встречаться, произошло несколько подобных моментов, когда Коля «каменел» – так она для себя называла это его состояние. Из веселого, открытого и улыбчивого человека он вдруг – ей казалось, что вдруг – превращался в кого-то другого. Холодного, незнакомого ей чужака, отстраненность которого пугала.
Перемена была настолько разительной, что Лиса не понимала, как ей быть. Она боялась к нему подойти, что-то спросить, обнять, думая, что это она виновата, а в чем – не понимала и тоже погружалась в молчание, уходила в себя, копалась внутри, перебирая их последние разговоры, вспоминая, где же она повела себя не так, чем его расстроила или ранила, изнуряя тем самым не только себя, но и Колю. Потом, так и не найдя причины, начинала злиться, пыталась мириться, узнать, что не так, а он либо молчал, либо говорил с ней, как с посторонней, хотя нет, в такие моменты он с посторонними говорил намного дружелюбнее, чем с ней. Это было ужасно.
В ее детстве, на ярмарочной площади в Краснодаре, куда они с родителями частенько приезжали по выходным, выступал гастролирующий кукольный театр. Заезжие артисты раскрывали огромный потертый и поживший фибровый чемодан, ставили его на ящики из-под фруктов, соорудив из них подобие помоста, и перед ним устраивали спектакль.
Нутро чемодана служило фоном для веселых сценок. Обитое ситчиком в мелкий яркий цветочек, оно символизировало и цветущий луг, по которому путешествовала Крошечка-Хаврошечка, и уютную избу, где бабка скребла по сусекам и лепила свои пирожки, и солнечные лесные дорожки, по которым катился румяный Колобок.
Шумные артисты с ожившими куклами в руках, лихой гармонист, от всего сердца растягивающий свою гармонь, распахнутая душа чемодана – все это пело, плясало, выворачивало наизнанку, заставляя плакать и смеяться всю ярмарочную площадь. Василиса стояла, забыв о том, где находится, погрузившись в сказку, мечтала, переживала и радовалась вместе с героями и со всеми, кто был в этот момент рядом с ней, стараясь запомнить все-все до мельчайших подробностей, чтобы потом пересказать подружкам, еще раз осмыслить, прокрутить во сне и проиграть со своими куклами.
И вдруг чемодан захлопывался. Все резко менялось. Праздника больше не было. Музыка уступала место рыночному шуму, грохоту тележек и крикам «Посторонись!» от снующих мимо грузчиков. Мама брала ее за руку и торопливо уводила с места представления. Маленькая Василиса всегда со страхом ждала этого момента, мечтая и молясь внутри себя, чтобы сегодня спектакль не закончился…
– А ты, когда с женой ссорился, тоже так молчал? – спросила Василиса у Николая, когда после их первой размолвки и отстранения на несколько дней она все-таки дозвонилась ему, договорилась встретиться после работы в центре вестибюля станции метро, и они помирились.
Тогда, едва увидев друг друга, они оба неуверенно заулыбались, мгновение переглядывались, ожидая ответной реакции, и она, несмотря ни на что, бросилась ему в объятия, соскучившись так, будто они не виделись год.
– Да, молчал, – нехотя ответил Коля.
– А она что?
– Тоже молчала.
– И как же вы мирились?
– Ну, проходило время, и я отходил, жизнь же продолжается.
– А она?
– Жена? Жила, будто ни меня, ни ссоры не было.
Василиса так не умела. Для нее состояние ссоры было подобно маленькой смерти. Она с детства шла мириться первой. Ее не смущали друзья Игоря, часто подшучивающие над ней, не выводили из себя проделки Наташи, которая тоже пыталась посмеиваться, и не всегда по-доброму. Василиса сглаживала конфликты, умело выходила из них, не давая унижать себя, деликатно ставя на место обидчика, могла и свою вину признать, если чувствовала, что сама виновата. Состояние мира для нее было важнее собственных амбиций.
Лишь однажды, когда мама утаила от нее смерть Паши, она долго не могла себя заставить простить. Понять не получалось еще дольше… Да, пожалуй, только не так давно она смогла осознать, что же тогда двигало матерью. Слишком серьезно и больно ее ранило то предательство.
Однажды потеряв любимого, она боялась прожить такую боль еще раз, может, поэтому долгое время не вступала в отношения, придумывая себе все новые и новые предлоги не быть замужем. А теперь с Колей, с ее Колей, было все иначе. В нем сошлись все ее представления о любимом, все детские и девичьи мечты… В нем было что-то от ее отца – не зря же говорят, что девочки выбирают мужчин, похожих на отцов. Хотя чем он похож? Точно не внешностью, но было в нем что-то неуловимое, какой-то стрежень, воля или сила, которая удерживала Лису подле Николая.
Она находила в нем черты и Юры, и Макса, по чуть-чуть от всех, кого она когда-то любила или мечтала полюбить, останавливая себя, не разрешая, а то и запрещая. Теперь же от нее это не зависело, она просто любила так как умела: пронзительно, остро, чувственно, проникновенно, ощущая себя его частью, и это чувство настигло ее слишком, даже неприлично рано, когда они только-только встретились.