Страница 8 из 10
В отличие от Курляндии, балтийское побережье Эстонии очень изрезано и представляет мореплавателям широкий выбор бухт для укрытия, зимовки, погрузки-разгрузки и торговли. Уже в IX в. эти места активно посещали скандинавские торговцы и пираты. А начиная с XI в. – миссионеры. Однако они редко углублялись далеко от моря. Во внутренних областях Эстонии претензии на господство были монополизированы новгородцами. Основной магистралью служила река Эмайыги (нем. Эмбах, Embach), которая впадает в Чудское озеро, а в своих верховьях у озера Выртсъярв (эст. Võrtsjärv, нем. Wirzjärv, Вирцярв) почти смыкается с притоками реки Пярну, уводящей к Балтийскому морю. Еще Генрих Латвийский уважительно называл Эмайыгу – Mater aquarum (Матерь вод) [ГЛ. XV, 7][9]. Крупнейшие поселения внутренней Эстонии и, соответственно, важнейшие пункты контроля колонизаторов расположились вдоль этой водной артерии: в среднем течении Эмайыги – Юрьев (Дерпт, Тарту), чуть южнее в верховьях одного из притоков – Оденпе (Отепя, Медвежья Голова)[10], на озере Выртсъярв – Вильянди (Вилиенди, Вельяд, Феллин)[11], а в устье Пярну – Пернов (Старый Пярну). Реку Пярну в древности не отделяли от Эмайыги: в Хронике Ливонии она тоже обозначается как Эмбах (Эмайыги). Уровень воды в реках тогда был выше, и они использовались как судоходные (еще в XVI в.), пересекая всю Центральную Эстонию с востока на запад. Новгородцы не встречали здесь иного противника, кроме местного населения, с которым часто вступали в соглашения на условии уплаты дани или иных услуг. Так, летопись сообщает, что уже вскоре после смерти могущественного князя Ярослава местные эстонские племена восстали (ок. 1061 г.), разрушили укрепления Юрьева и напали на Псков [С1Л. С. 183–184]. После этого более чем на полвека контроль там русскими князьями был частично утрачен. Только Мстислав Владимирович в начале XII в. восстановил его в полном объеме. Летописи известен крупный поход новгородцев в 1116 г., когда был захвачен важнейший опорный пункт юга Эстонии Оденпе (Медвежья Голова) [НПЛ. С. 20, 204]. Позднее также фиксируются случаи возмущения местного населения. В частности, в 1177 г. эстонцы опять нападали на Псков. Однако в целом поддерживать свою политическую монополию в Восточной Прибалтике (Финляндия, Карелия, побережье Финского залива, Эстония и Северная Латвия) Новгороду удавалась на протяжении всего XII в. Ситуация обострилась только в начале XIII в., что было вызвано появлением новых «игроков», претендующих на власть. В Финляндии и на побережье Финского залива это были шведы и датчане, а в Эстонии по преимуществу немцы, то есть рыцари-крестоносцы и вассалы рижского епископа, обосновавшегося на землях, когда-то подконтрольных Полоцку. Автор Старшей Ливонской рифмованной хроники, составленной неким орденским служащим в начале 90-х гг. XIII в. и воспевшей достижения рыцарей-крестоносцев в Прибалтике, писал о событиях 1209 г.:
«Он [магистр Ордена меченосцев] поддержал бедную страну
Своим большим благочестием.
Русские сочли это вероломством,
Ибо земли селонов, ливов и леттов [Sehlen, Lîven, Letten lant] Были в руках русских
До того, как пришли братья [рыцари-меченосцы] И власть у них отобрали.
Он прогнал их [русских] назад в их страну.
С тех пор они не могли его победить»
[LR. V. 642–650; МН 2002. С. 193][12].
Невооруженному взгляду была хорошо заметна та культурная и административная пассивность, которую проявляли русские в Прибалтике. И Новгород, и Полоцк редко шли далее сбора дани. Внутренняя жизнь, административное устройство, религиозные верования и быт местных жителей оставались вне сферы их интересов, а тем более контроля. Даже постоянных военных баз или крупных укрепленных пунктов новгородцы здесь не имели вплоть до начала немецкой экспансии. Архаичный патронаж, осуществляемый русскими княжествами в Прибалтике, не производил впечатления прочного владения, то есть европейцу могло показаться, что племена управляются сами, а новгородцы и полочане просто иногда совершают на них набеги. В общих чертах так и было. Однако на своем праве сбора дани, например, в Финляндии, новгородцы уже в XII в. настаивали и демонстрировали это шведам. Так, Шаскольский считал, что известный поход карел в Уппланд в 1187 г., в ходе которого была сожжена шведская столица Сигтуна, был если не спровоцирован, то поддержан новгородцами [Шаскольский 1978. С. 72–105]. Последние неизменно подчеркивали свой статус сюзерена Восточной Прибалтики. В Скандинавских странах это, разумеется, учитывали.
Иначе обстояла ситуация в прибалтийских владениях Полоцка. Длительное время у русских здесь не существовало конкурентов даже на побережье. Рижский залив не имеет такого количества естественных гаваней, как Финский. Кроме того, он находился в стороне от главной морской магистрали, связывающей устье Невы с Европой и Скандинавией. Плавание по нему было сопряжено с угрозой грабежа, которым издавна промышляли курши и жители острова Сааремаа. Большая часть пути, связывающего Балтику с Днепром (по Даугаве), проходила вблизи побережья, населенного племенами, находящимися на более низкой стадии развития как культурного, так и социального. Вероятно, этот маршрут считался менее безопасным и выгодным, чем проходящий через Волхов и озеро Ильмень. Интенсивность движения по нему была ниже. С другой стороны, близкие межэтнические и межкультурные контакты именно здесь привели к ускорению разложения родоплеменного строя у народностей, населявших берега Даугавы. Именно здесь возникли первые раннегосударственные образования племен балтийской группы.