Страница 7 из 10
Глава 1. Восточная Прибалтика в XII – первой половине XIII в.
§ 1.1. Русские княжества и Прибалтика в раннем Средневековье
Обособленное существование Восточной Прибалтики уже в раннее Средневековье выглядело некоторой аномалией. Выгодное географическое положение на международных торговых путях, а также близость более развитых межэтнических объединений и нарождающихся государств должно было в достаточно короткие сроки привести народы этого региона к той или иной форме зависимости от соседей. Впрочем, такое заключение справедливо лишь отчасти. Многочисленные покорители прибалтийских земель неизменно сталкивались здесь как с ожесточенным сопротивлением местных жителей, так и с многими другими трудностями, вынудившими растянуть историю завоевания на несколько столетий.
Вплоть до конца XII в. безальтернативными претендентами на контроль в этих землях считались русские княжества. Прежде всего, Полоцкое и Новгородское, к которому можно пока присоединить и Псков. Они были заинтересованы в обеспечении беспрепятственного торгового сообщения по основным прибалтийским речным магистралям Даугаве (лтш. Daugava, нем. Düna, рус. Западная Двина, эст. Вэйна, Väina) и Неве, а также вдоль побережья Северной Эстонии, острова Эзель (нем. Ösel, эст. Сааремаа, Saaremaa) и Курляндии (нем. Kurland, лтш. Kurzeme). Поддерживать свою власть в других областях было не только более сложно, но менее выгодно. Количество местного населения никогда не составляло значительного числа: вероятно, до 500 тыс. в XIII в.[2] Ю. Какк и Э. Тарвел определяли численность прибалтийских племен на начало XIII в. следующим образом: литва – около 170–190 тыс. чел.; латгалы, курши, земгалы, селы – около 140–160 тыс. чел.; ливы – около 15–28 тыс. чел.; эстонцы – 110–120 тыс. чел.[3] Богатство жителей в основном заключалось в скудных земельных угодьях, многочисленном лесном звере и развитом собирательстве[4]. Природные условия (обилие лесов и болот) создавали дополнительные трудности как для покорения этих земель, так и для обеспечения регулярного сбора дани. Однако уже в X в. новгородцы совершали поборы с ижоры и води (финно-угорских, «чудских» племен), в землях которых вдоль реки Луги княгиня Ольга, согласно летописи под 947 г., начала ставить «погосты и дани» [ЛЛ. С. 60]. Позднее русское наступление только развивалось. В начале следующего века (ок. 1030 г.) Ярослав Мудрый (в крещении – Георгий, Юрий) поставил крепость в непосредственном центре расселения чуди (эстов) и назвал ее в свою честь Юрьевым (нем. Дерпт, Dorpat, эст. Тарту, Tartu)[5]. А его сын Изяслав в 1060 г. расширил новгородское влияние на эстонское племя сосолов [НПЛ. С. 183], вероятно, занимавших земли на юге Эстонии (область Сакала)[6]. К концу XI в. новгородцы фактически контролировали большую часть Северо-Восточной Прибалтики и Карелии, собирали здесь дань и строили погосты.
Следует добавить, что этнический состав жителей средневекового Новгорода вовсе не был исключительно или даже по преимуществу славянским. Уже в летописной легенде о призвании Рюрика участниками событий обозначены сразу четыре племени: словены, кривичи, меря и чудь. Причем славянских из них только два (словены и кривичи), а другие – финно-угорские. В целом они поименованы «новгородстии людие»:
«ти [варяги] насилье деяху Словеномъ, Кривичемъ и Мерямъ и Чюди. И въсташа Словене и Кривици и Меря и Чюдь на Варягы, и изгнаша я за море; и начаша владети сами собе и городы ставити» [НПЛ. С. 106].
Позднее этот этнический конгломерат сформировал новую и вполне обособленную в рамках Русской земли общность – новгородцев, которые как в культурном, так и в языковом отношении заметно выделялись среди жителей других областей Руси. Это сообщество уже в самый ранний период стремилось расширить зависимую территорию в северном и северо-западном направлении. Причем ближайшие к Новгороду области впоследствии не только вошли в его состав как равноправные части, но порой стали выступать в качестве важнейшей внутриполитической силы[7].
Южнее новгородских владений, вдоль русла Даугавы, в то же время распространяло свою власть Полоцкое княжество, установившее данническую зависимость для племен ливов («либь»; побережье Рижского залива), латгалов («летьгола»; севернее среднего течения Даугавы), селов («селонов»; южнее среднего течения Даугавы) и земгалов («семигалов»; на запад от нижнего течения Даугавы). Западнее зоны расселения земгалов Полоцк, видимо, не имел возможности регулярно взимать дань. Эти области были заселены воинственными племенами куршей («корсь», «куры»), вплоть до немецкого вторжения остававшимися фактически независимыми от соседей.
Природные условия в Курляндии даже больше, чем в Эстонии, способствовали обособленному положению местных жителей. Побережье почти не имеет удобных естественных гаваней. Речная сеть не создает условий для организации волоков и сквозного водного сообщения через внутренние области. Русла основных рек Венты (с притоком Абава) и Лиелупе (Курляндская Аа) разделены лесистой и труднопроходимой Курземской возвышенностью. Покорение этих областей стало одной из самых кровавых страниц истории немецких завоеваний в Прибалтике.
Севернее Даугавы Видземская возвышенность отделяет ее от полноводной речки Гауя (Койва, Сoiva, или Лифляндская Аа), в нижнем течении которой, как и на Даугаве, расселялись племена ливов (область Торейда, Thoreyda, совр. лат. Турайда, Turaida)[8]. На востоке ливы соседствовали с латгалами, занимавшими все области современной Северной Латвии.
Полоцкое княжество в XII в.