Страница 63 из 152
Глава 26
Нармин
Первую ночь после возвращения из длительной поездки Бахтияр, как и положено, проводит со старшей женой.
Ранит ли это? Убивает, но прятаться от правды бесконечно всё равно не вышло бы.
Земная жизнь для нас – это всего лишь экзамен. Главная ошибка, которую совершает почти каждый, это самонадеянность.
Мы часто мним себя умнее Аллаха. Недооцениваем живущих внутри шайтанов, которые шепотом вливают в уши и души сомнения. Осознаем себя слабыми непоправимо поздно. Находясь слишком глубоко. Зайдя слишком далеко. Переступив черту невозврата.
Мне стоило бы думать раньше, но теперь я хотя бы признаю, что слишком слаба для испытания двоеженством.
Дальше будет только хуже. Если я забеременею, моему ребенку родиться Сабина не даст. Что это изуродует ее бессмертную душу – не думает она и не жалею я, но жить с такой виной я тоже потом не смогу.
Ко мне Бахтияр приезжает на второй день. Гадать, есть ли на его спине царапины, на шее – следы страстных поцелуев, нельзя. Сгорать от ревности женщина в моем статусе права не имеет.
Я встречаю его в холле украденного у Сабины и её будущих детей дома.
Мы вежливо здороваемся с её и моим мужем.
Внутри меня, кажется, с недавних пор живет кошка. Я не могу долго смотреть Бахтияру в лицо, а она с издевательским удовольствием выпускает когти и медленно ведет по груди, распарывая её изнутри.
Глаза по нему соскучились. Губы загораются воспоминаниями о поцелуе. Ладони щекочет потребность опять прикоснуться.
Он протягивает мне бархатистый чехол, погружая в абсолютное замешательство. Я хочу отказаться, даже головой успеваю качнуть, но Бахтияр настаивает:
– Это просто сувенир из поездки. Афганский турмалин.
Мне и страшно, и оттолкнуть чехол я уже не могу.
Шайтаны шепчут в ухо:
а ей ты что привез? А она лучше меня радовалась?
Открыв, замираю глазами на большом розовом камне, заключенном в массивный старый перстень. Внутри него – бесконечные слои, переходы, тонкие линии, отражения в отражении граней, как в трюмо, которое стояло в комнате моей любимой тетушки Фидан.
В камне тонешь, пока внутренние «нити» и переходы цвета не обретают общую логику. Я охаю, потому что узор до невозможности напоминает мне узор радужек Бахтияра.
Вскинув короткий взгляд, встречаюсь с напряженным ожиданием. Это
"просто сувенир"
, но с ним ничего не бывает просто.
– Сам перстень ценности не несет, я взял его из-за камня. Ты можешь сама решить, какое украшение с ним сделать. Или несколько. Можно разрезать, камень большой…
Мне становится тесно и сложно дышать. Не буду я ничего резать, конечно же. Захлопываю крышку и выталкиваю из себя:
– Спасибо тебе, Бахтияр.
Может быть, он надеялся на более яркую реакцию. Я подмечаю, что губы немного сжимаются.
Муж кивает, принимая, что есть. А я, отступив, приглашаю его мыть руки и садиться за стол.
Мы ужинаем почти без разговора. Бахтияр ко мне присматривается, это и ясно, но я в ответ открыто смотреть не могу.
Редкий стук приборов становится тоскливым и тошнотворным признаком целой череды неправильных решений.
Выть хочется, а можно только тянуться за водой, чтобы проталкивать свое отчаяние все глубже и глубже, кормя им раздраженную кошку.
– Мама сказала, ты выглядела бледной. Со здоровьем всё хорошо, Нармин?
Бахтияр обращается ко мне, будто бы стоя на расстоянии вытянутой руки, как бы близко физически мы ни находились.
Там, в темном коридоре, между нашими телами руку было не протолкнуть. Мы вдвоем горели синим пламенем. Теперь по пространству между нами гуляет сквозняк, который заставляет раздразненную душу ежиться.
– Всё нормально, не переживай.
Он молчит, продолжая смотреть на меня.
– Ты ходила к врачу?
– Да. Я ходила.
– В чем была проблема?
Не выдержав, дергаю голову в его сторону и смотрю с прорвавшимся вызовом.
Проблема в твоей законной жене, Бахтияр. А ещё в тебе. Во мне. Мы связали такой узел, который разрубить безболезненно уже не выйдет. Ты думаешь об этом так же часто, как думаю я?
– У меня сбился цикл. – Я делаю паузу, ожидая, что Бахтияр смутится или скривится. У нас не принято обсуждать с мужчинами женские вопросы. Братьям и отцу я даже помыслить не могла такое вслух сказать. Но Бахтияр сохраняет самообладание и прохладную вежливость.
Даже не моргает лишний раз, а ждет продолжения. Я в который раз режусь о незнакомую грань не такого, как все вокруг, Бахтияра Теймурова.
Только рассматривать его мне поздно. Это нужно было делать в свои девятнадцать. В него нужно было тогда влюбляться. Тогда нужно было быть умнее, смелее, слушать, что говорят окружающие. Не отпускать. Другой не отдавать. А теперь...
Прокашлявшись, стряхиваю головой:
– У женщин такое бывает.
– Врач тебе подтвердил, что это не страшно?
Он ведет себя безупречно. Он просто заботится, а у меня внутри тремор вперемешку с тошнотой.
Зачем спрашиваешь? Зачем ты меня трогаешь?!
– Именно.
– Можно сходить ещё к одному врачу.
– Не надо, Бахтияр. – Я перебиваю грубовато и тут же себя корю. Вихрь из противоречивых чувств такой сильный, что ещё немного и поднимет меня вместе со стулом. Неужели он этого не видит?
Взгляд Бахтияра становится ещё более внимательным. Он ищет что-то новое во вроде бы прекрасно знакомом лице. Я чувствую, как щеки греются, и не выдерживаю:
– Слишком много внимания теме моего здоровья.
– Это серьезная тема.
Невпопад хмыкаю. Он насторожен.
– Эта тема наполненна бессмысленными и ложными ожиданиями. Твоя мать решила, что я могу быть беременной. Всё же полгода женаты. Она ищет знаки там, где их нет и быть не может.
Какая реакция на эти слова меня удовлетворила бы – неизвестно. Насколько поражаю Бахтияра своей прямотой – тоже.
Его наверняка об этом спрашивали. Все думают, что между нами горят страсти, а на самом деле – ярче обиды и страхи.
Прикрыв на секунду глаза, Бахтияр возвращается к тарелке, ничего не ответит и не подозревая, что в эту секунду его жены ведут себя дружнее некуда.
Я выгораживаю перед ним Сабину. Она права в том, что я – то звено, исключение которого вернет всё на свои места.
Если она готова простить Бахтияру вторую жену – пускай. Я – нет.
За ужином главную тему, которая крутится в голове без остановки, я не поднимаю. Люблю Ульвию-ханым всем сердцем, но не хочу, чтобы обращенные к Бахтияру слова были слышны посторонним.