Страница 49 из 152
Что причина сообщения от родни в действиях Бахтияра я не сомневаюсь. Требовал ли он, чтобы передо мной извинились? Не знаю.
Может быть просто обозначил, что сам в их извинениях не нуждается, а вот я…
Я поделилась своими страхами с Марьям. Она сказала, что сто раз подумала бы: снисходить до этих людей или нет. Но я – не Марьям-ханым. Ответила дяде Муссе сегодня в обед согласием поговорить. На телефон тут же поступил звонок. Я уже не помню, когда со мной так уважительно разговаривал мужчина.
Он извинился за свою жену и дочь. Заверил, что если я хочу – они тоже извинятся лично и больше не посмеют слова кривого произнести в сторону Бахтияра или Нармин Теймуровых.
Возможно, в его глазах мое молчание выглядело горделивым, но в реальности меня просто парализовал шок.
Я – не Теймурова. Но выслушала, не спорив. Окончательно принимая, что мир вокруг определенно больше не такой, как тот, в котором я жила пять лет.
– И что ты? Приняла извинения? – Бахтияр спрашивает, не скрывая от меня свое тихоокеанское любопытство с легким наклоном головы и таким же прищуром в уголках красивых карих глаз.
Вроде бы о серьезном говорим, а меня тянет улыбнуться. Я позволяю себе это, отвечая:
– Я их выслушала. – И в груди теплеет из-за понимающей улыбки, которая сначала загорается в глазах, а потом уже трогает выразительные губы Бахтияра.
Кашлянув, мой муж окидывает взглядом комнату. Возвращается ко мне, с улыбкой так до конца и не справившись:
– Общение с Марьям-ханым идет тебе на пользу, Нармин. Еще немного и даже деньги тратить научишься.
Я рдеюсь и опускаю взгляд в ответ на тонкую похвалу моей «жестокости» в сочетании с подколом за скромность трат.
– Тут я скорее думала о том, что сделал бы ты, а не Марьям. Мне кажется, ты справедливый. Я тоже хочу быть справедливой.
Уверена, мы вдвоем одинаково чувствуем, что сегодняшний разговор получается более искренним и откровенным, чем мы привыкли и сами себе позволяем.
Это опасно. Лучше захлопнуть ракушки и дружно друг от друга отползти.
Ничего не ответив, Бахтияр улыбается, на сей раз, уже чуть механически.
Встав со стула, делает шаги прочь. Я провожаю его, старательно гася тоску.
Неужели даже доброй ночи мне не пожелаешь?
Но уже на полпути становится очевидным, что он идет не к двери, а к дивану.
Рядом с ним, на столике, стоят раскрытые нарды.
Я пообещала Айсель-ханым, что партия дождется ее следующего приезда, а теперь с замершим сердцем, сильно сжав подлокотник стула, слежу, как сам Бахтияр берет в руки кости.
Крутит их задумчиво между пальцами. Изучает взглядом только начавшуюся игру…
Оглянувшись, ловит меня в силки.
– Кто играл?
– Мы с Айсель-ханым.
– Ты умеешь? – Бровь Бахтияра приподнимается, а меня гордость берет из-за возможности уверенно кивнуть. – Нармин-ханым играет в игры для стариков? – Он легонько колет, но я совершенно не обижаюсь. Фыркнув тихонько, смотрю намного увереннее, чем он, наверное, привык.
– Я азербайджанка или как? – Зеркалю его, задавая вопрос с вызовом и приподнимая так же бровь. Бахтияр в ответ широко улыбается. Его взгляд спускается на доску.
– Ты так и оставишь?
– Я пообещала Айсель-ханым, что дождусь ее.
Стряхнув кости в кулаке, Бахтияр аккуратно опускает их на доску. Мне тут же становится любопытно, что ему выпало.
А вот ему, кажется, плевать. Он смотрит на меня, напоминая сейчас джина-соблазнителя:
– Я запомнил расположение, потом вернешь на место, а эту давай доиграем. Ни один азербайджанец не сможет спокойно спать в доме, где нарды остались открыты. Ты азербайджанка или как?
Нет такого правила, конечно. Но сказать, что Бахтияр меня прямо-таки просит, я тоже не могу.
Как не могу и сказать, что хотя бы секунду сомневаюсь.
Вспорхнув со стула, на носочках подхожу к дивану.