Страница 47 из 152
Подавшись вперед, Бахтияр легко трогает водителя за плечо и сипло просит:
– Останови, пожалуйста.
Ещё до полной остановки автомобиля спрыгиваю на землю без чьей-либо помощи.
Смотрю по сторонам, но ничего толком не вижу, опасность тоже не осознаю. Перебегаю дорогу, где придется, под звуки клаксонов и спешу прочь.
Дойдя до бетонного парапета, обнимаю себя руками, совершенно не чувствуя холода. Мне хуже, чем холодно. Я горю изнутри.
Жалость к себе – это то, что я давно запретила, но сегодня не выдерживаю. Из горла вырываются всхлипы. Слезы тяжелеют и начинают катиться. Я запрокидываю голову и, открыв рот, немо плачу от боли в небо.
Там
мой
отец, а не их. Здесь
мой
грех перед ним, а не их.
Мне уже нельзя сделать больнее, чем они сделали злыми словами. Сердце выгорает заживо, я вжимаю кулак в грудную клетку, но это не помогает. Внутри столько злости, что я готова ее проломить.
Неужели хуже людей нет? Неужели убийцы, насильники, воры и пьяницы – все заслуживают доброго слова, а я – проклятий и вечной ненависти?
Я смахиваю слезы, но они возвращаются новыми ручьями.
Услышав хлопок двери за спиной, испуганно оглядываюсь. Отступаю, пытаясь вытереть слезы руками, пока Бахтияр переходит дорогу. Тру глаза, совершая новую тщетную попытку успокоиться, пока он снимает на ходу пиджак.
Идет слишком быстро. Дает мне слишком мало времени перед новым нападением.
Он всегда был горделивый. Ему тоже наверняка сложно пережить спровоцированный мной скандал, а я и оправдаться не могу.
Я не успеваю взять себя в руки, а плакать перед ним мне нельзя.
Отвернувшись, запрокидываю голову почти так, как он от меня хотел. Только от гордости во мне действительно ведь остался пшик. Выставляю назад руку и машу ею, прося не приближаться.
Он окликает:
– Нармин.
Но я мотаю головой.
Чувствую сверлящий взгляд затылком. Бахтияр делает ещё один шаг ко мне. Я слышу его вздох. Сжав запястье, муж опускает мою руку и приземляет на плечи тяжелый пиджак. Дернув головой, из вежливости пищу:
– Спасибо! Я вернусь в машину. Дай мне, пожалуйста, ещё пять минут!
Хотя самой хочется кричать. Самое благородное, что он мог бы сейчас сделать, это прислушаться. Вернуться в машину и там подождать.
Я успокоюсь. Сяду рядом. Буду и дальше делать вид, что бездушная и бесчувственная. Что меня ничего не задевает. Что в меня можно продолжать пускать стрелы оказанных когда-то унижений и обид.
Но он не уходит, а я даже злиться на него уже не в состоянии.
Я тихо плачу, а хочу оказаться дома. Выбросить платье. Смыть с себя лак, тон, тушь и чужое отношение.
Получится ли – известно, что нет. А как дальше жить с новой порцией боли – я пока что не разобралась. Я просто устала.
Подставляю лицо ветру. Кусаю губы до крови и надеюсь, что у природы высушить мою истерику получится лучше, чем у меня.
Если хотя бы одна девушка когда-то спросит, чего стоит свобода, я отвечу, что ничего. Для нас ее не существует. Это все ложь, обман, ловушка.
Я перестаю чувствовать время, замирая.
С болью отползаю туда, откуда по глупости рискнула выбраться. Под панцирь, который стал совсем полупрозрачно-хрупким, покрытым трещинами. Его молоточком бьют рассерженная на меня Лейла-ханым, ненавидящая Сабина, сам Бахтияр, чье присутствие я чувствую спиной. От возможных мыслей в его голове – страшно. Его злорадства я уже не выдержу.
Повернув голову, ощущаю взгляд на щеке. Он проезжается по дорожке высохших слез. Ветер вплетает мне в волосы бисером глухое:
– Неужели ты не понимала, зачем они тебя зовут?
Тогда – нет. Теперь – предельно. И собственная глупость делает еще больнее.
– Извини меня. Я слишком наивная.
Он даже не представляет, насколько сложно сейчас развернуться. И слова мои ему совсем не нравятся. Бахтияр хмурится и подается лицом ближе к моему.
– Что с тобой стало, Нармин? Ты только то и делаешь, что извиняешься…
Скорее всего, это даже не преувеличение.
А свои силы я переоценила.
Опускаю подбородок скрывая от Бахтияра его дрожь. Ноздри трепещут, пока я пытаюсь продышать новую порцию слез. Он молчит и ждет. Чего – одному Аллаху известно.
В моей правде он точно не нуждается, но душа иссохла и кроме правды внутри не осталось уже ничего. Сглотнув, Бахтияр в разы мягче окликает:
– Нармин…
Я подчиняюсь. Стыдно за слезы, но они сегодня вряд ли высохнут так быстро, а он любит разговаривать глаза в глаза.
– Я устала… – Это всё, что я могу сказать. Замолкнув, перескакиваю со зрачка на зрачок. – Я устала быть ужасной. Что бы я ни сделала – я делаю только хуже, а как всё исправить – я не понимаю.
Стоит ли ждать какого-то ответа – вряд ли. Бахтияр молча смотрит в ответ, не источая ни ярости, ни сострадания.
Он, а не я, решает, что воздухом дышать достаточно.
Взяв меня за руку, командует:
– Идем, тут холодно. Заболеешь ещё.
Ведет через дорогу, выставив руку навстречу машинам, громко хлопает дверью с моей стороны. Садится рядом, позволяя отвернуться к окну.
Мне стыдно перед ним, Физули-беем, Ульвией-ханым, которая ждала нашего приезда, но ей достается только соскользнувший с моих плеч и лужей осевший в коридоре пиджак, пока я взлетаю по лестнице прочь.
Бахтияр не уезжает. Ко мне, конечно, тоже не приходит.
Мне только кажется, что под утро, когда удалось ненадолго заснуть, я слышала, как открывается дверь и лицо греет взгляд.
Но может быть это был всего лишь луч рассветного солнца.