Страница 161 из 316
. В этом случае приспособленность генотипа определяется не столько его достоинствами или недостатками в тех или иных условиях, а исключительно его частотой. Иными словами, редкие в данной популяции генотипы более приспособлены, чем частые, потому что они редкие и только до тех пор, пока они редкие. Как только они становятся частыми, это их преимущество (редкость!) теряется. Если никаких других преимуществ, кроме редкости, нет, частота данного фенотипа падает. Он опять становится редкостью, и опять в его пользу начнет работать частотно-зависимый отбор.
Мы сильно подозреваем, что частотно-зависимый отбор сыграл огромную роль на ранних этапах одомашнивания кошек. Редкие мутанты по окраске, обреченные в дикой природе, были замечены и размножены людьми именно в силу их редкости. Мы уже говорили об этом в главе 2, когда речь шла о пегостях, и цитировали Дарвина: “…человеку свойственно ценить всякую, хотя бы самую ничтожную новинку, если она ему принадлежит”
36
. Это касается не только пегостей, а любых новых фенотипов. Можно думать, что именно поэтому в популяциях бродячих кошек встречаются в немалой частоте мутанты по 10–15 генам окраски и текстуры шерсти, формы хвоста, лап и ушей.
Вот как это все могло происходить 10 тысяч лет назад. Вавилонская девочка видит среди родившихся котят одного черненького котенка. Она называет его Укама, что в переводе с вавилонского означает Черныш, показывает его маме, не отпускает его с рук, дает ему самые лучшие кусочки. Он вырастает в роскошного черного кота, который важно ходит по деревне, и все ему кланяются. Проходит пара лет, и деревню заполняют его потомки, среди которых чернышей не так уж и мало. Ибо, если уж в этой деревне родился Черныш, гомозиготный по рецессивному аллелю, значит, оба его родителя были гетерозиготы. Значит, в этой деревне (согласно закону Харди – Вайнберга) гетерозиготных кошек не так уж и мало, и они точно найдутся среди супруг нашего Укамы Первого.
Вроде все хорошо, но как только черных кошек становится много, они теряют статус редкостей, им перестают кланяться и отдавать лучшие куски. Кот как кот, ну да, черный. Ну и что, что черный, их тут вокруг полно.
Новые фенотипы ценны, пока они новые. Да, они не исчезают, они быстро размножаются в популяциях и постепенно перестают быть редкими и ценными. Отбор в их пользу прекращается, но их частота в популяции уже достаточно высока и, если популяция близка к идеальной (см. условия закона Харди – Вайнберга), то эта частота будет воспроизводиться в этой популяции ныне и присно, и во веки веков.
Неидеальные популяции кошек
Да вот беда (или счастье?): идеальных популяций в мире не существует, идеал им только снится. Условия закона Харди – Вайнберга, как и всех остальных законов, никогда точно не выполняются. Численность любой кошачьей популяции не может быть бесконечной, а в любой популяции конечной численности происходит дрейф генов, то есть частоты плавают в довольно широких пределах. Изоляция редко бывает абсолютной – разве что на необитаемых островах. Да и на них иногда приплывают Робинзоны со своими котами. Скрещивание никогда не бывает абсолютно случайным. Кошки, которые живут в одном микрорайоне, скрещиваются друг с другом чаще, чем с кошками из далекой страны.
И конечно же, Дарвин был прав: отбор действует ежедневно и ежечасно на всех стадиях жизни организмов. Носители разных аллелей различаются по плодовитости – кто-то производит много потомков, кто-то мало, а кого-то вообще никто не любит. Они также различаются по жизнеспособности – устойчивости к жаре и холоду, к вирусам и бактериям, по способности находить себе пропитание, взаимопонимание с другими котами и кошками, а главное – с человеком. Аллельный состав популяций постоянно меняется. Вместе с ним меняются и признаки кошек, составляющих эти популяции. Они становятся львами, тиграми, леопардами. Эти изменения и называются эволюцией. Но об этом потом.
Эпилог
Так что же открыл нам Энтони Серл, перебирая кошачьи судьбы в лондонских мусорных баках? Его работа, затеянная под крылом великого Холдейна среди послевоенных руин, стала ключом к пониманию удивительной вещи: бродячие кошки – настоящая “дикая” популяция, живущая по законам природы, а не человека. Они не просто сборище одичавших домашних питомцев. Их генофонд, отраженный в частотах аллелей, подчинялся строгому закону Харди – Вайнберга. Это означало, что в их мире действительно царит случайность спаривания, нет сильного отбора по цвету шерсти и они достаточно изолированы, чтобы быть самостоятельной эволюционной единицей.
Но Серл, как настоящий ученый, на этом не остановился. Его скромное замечание – “биологическое значение генных частот не может быть оценено, пока мы не имеем данных по генным частотам в нескольких районах” – стало пророческим. Оно бросило вызов. Ведь если закон Харди – Вайнберга – это идеальный каркас, то реальные популяции кошек по всему миру должны были показать, как этот каркас искажают могучие эволюционные силы, естественный отбор, миграции и дрейф генов. Как в дымном Глазго темные аллели исподволь, поколение за поколением, давали преимущество их носителям в борьбе за выживание на урбанизированных просторах. Как на далеких островах Кергелен и Марион горстка основателей создала уникальные генетические ландшафты, закрепив одни аллели и безвозвратно утратив другие.
Исследования, последовавшие за работой Серла в Японии и Сингапуре, подтвердили: кошачьи популяции Земли – это гигантская мозаика, где частоты генов окраски, текстуры шерсти и других признаков варьируют от континента к континенту, от города к деревне. Этот факт не мог остаться без внимания. На сцену вышли настоящие энтузиасты. Вооружившись наследством Холдейна и Серла, они затеяли грандиозное предприятие: составить первую в мире геногеографическую карту кошки!