Страница 2 из 11
— Это меня-то не касается? Меня⁈ После всего, что я для тебя сделал, ты, обладая фамильяром, могла бы мне хоть как-то помочь!
— А что ты для меня сделал?
— Да я! Да я… Да я добр к тебе был с самого начала!
— Пф! — развеселилась Брюнхильда. — Ты в первый день как я въехала, у меня пятак попросил взаймы и до сих пор не отдал.
— У тебя в руках неограниченные возможности, а ты будешь рядиться из-за пятака⁈
— А что ты хочешь-то?
— Чтобы мои стихи взяли в «Лезвие слова»! Там сидит этот Прощелыгин и обзывает моё творчество презренной графоманией. Как будто он что-то понимает в поэзии!
Брюнхильда вопросительно посмотрела на стоящую возле окна Диль. Та, пожав плечами, протянула руку.
— Дайте мне ваши стихи, я покажу их хозяину. Наверное, он сможет их пристроить в обход Прощелыгина. Я так понимаю, вас интересует журнал, а не газета?
Поэт умчался к себе искать стихи, которые он написал ещё в гимназии. Дядя Гена поставил на стол сковородку и скомандовал:
— Налетай, подешевело!
Брюнхильда достала из хлебницы половину буханки и принялась резать.
— Опять тараканы всё позасрали, — пожаловалась она, мотнув головой на хлебницу.
— Тараканы не беда, — заявил Гена. — Вот клопы — трагедия. Впрочем, кровь дурную отсасывают, может, тоже хорошо.
— Угу… — Брюнхильда уныло посмотрела на сына, покрытого красными пятнышками. — Слушай, Дилемма, как там тебя…
— Эдуардовна.
— Вот. А ты паразитов этих можешь из дома вывести?
Брюнхильде показалось, что в глазах Диль полыхнул искренний интерес.
— Никогда не пробовала… Прикажете заняться?
— Ну, займись, бог знает, что с тобой ещё делать…
Диль исчезла. Понтий издал радостный вопль по этому поводу, а Брюнхильда фыркнула:
— Тоже мне, всё волшебство… Так и мой бывший может: чуть какая трудность — исчез и поминай как звали.
В кухню ворвался поэт с мятыми листами в руке.
— Где она⁈
— Клопов травить пошла.
— Клопов! Вечно ты, Брюнхильда, думаешь только о себе! О, яичница, да? Это я сейчас, это я мигом, вилку только возьму…
— Посуду потом ты моешь, — сказал дядя Гена.
— Это ещё почему⁈
— Яичница моя, хлеб — Брюнхильды, готовил опять же я. На тебе посуда, получается.
— Это вы что же, куском меня попрекать будете⁈
— Я — буду. — Дядя Гена тяжёлым взглядом посмотрел на поэта, и поэт сник.
— Ладно, — буркнул он. — Помою. Но когда моё имя будет греметь по всему миру, вы об этом вспомните и устыдитесь.
— Ничего, переживём. Приятного аппетита.