Страница 5 из 72
— Этого мало! — Ева резко обернулась, и в глазах её сверкнули слёзы. — Отец отдал себя за этот город. И я, если надо, отдам себя. Но я не позволю ему превратиться в бездушную коробку.
Она подошла к верстаку, взяла в руки старую лупу, повертела её. В стекле отражался кусочек мастерской, игрушечный, уменьшенный, но живой. И вдруг её пальцы дрогнули. Лупа упала на стол, и Ева замерла, прислушиваясь.
— Ты слышишь? — спросила она шёпотом.
— Что? — Фёдор Маркович насторожился.
— Шум. Странный. Как будто… как будто город затаил дыхание.
Она выбежала в коридор, потом на лестницу, потом распахнула дверь на улицу. Дождь хлестал сильнее, ветер завывал в карнизах, и в этом вое она слышала нечто новое — резкий, пронзительный звук, похожий на визг металла о металл. Звук шёл с запада, откуда-то из-за Исаакия.
— Это они, — прошептала она. — Они работают. Прямо сейчас.
Фёдор Маркович вышел следом, держась за перила.
— Не ходи туда, Ева. Прошу тебя.
Но она уже сорвалась с места, побежала по мокрым булыжникам Малой Морской, обгоняя редких прохожих. Ботинки скользили, но она не чувствовала преград. Она мчалась к тому месту, где звук становился громче, где Шепоты захлёбывались и умирали.
Она бежала по мокрым булыжникам, и каждый шаг отдавался в груди глухим ударом. Ветер хлестал по лицу, дождь заливал глаза, но она не останавливалась. Сердце колотилось где-то в горле, и она слышала, как город кричит — не словами, а вибрацией, которая проходила сквозь неё, как электрический разряд. Она никогда не чувствовала такого. Раньше Шепоты были тихими, почти ласковыми, как голос матери в колыбельной. Теперь они захлёбывались, корчились, умирали, и их агония отдавалась в её теле острой болью.
Она выскочила на Малую Морскую, и в тот же миг что-то изменилось. Воздух стал плотным, тягучим, как патока. Она почувствовала, как кто-то смотрит на неё — не глазами, а вниманием, холодным, сканирующим, как луч прожектора в ночи. Она обернулась. В двадцати метрах позади стоял человек. Он был одет в чёрную куртку, капюшон закрывал лицо, но она видела его руки — они были пусты, но в них она чувствовала пустоту, которая была хуже любого оружия. Это был Стиратель.
Она побежала быстрее, но он не преследовал её. Он просто стоял и смотрел, как она скрывается за поворотом. И это было страшнее, чем погоня. Потому что он не гнался за ней — он ждал, когда она сама придёт к нему.
Она свернула в переулок, потом в арку, потом выскочила на набережную канала Грибоедова. Вода была чёрной и маслянистой, и в ней отражались огни фонарей, которые казались ей сейчас далёкими и холодными, как звёзды, до которых нельзя дотянуться. Она остановилась, пытаясь отдышаться, и тут услышала его — голос, который шёл не извне, а изнутри, из самой глубины её сознания.
«Ты не успеешь. Они уже здесь.»
Это был не мужской и не женский голос. Это был голос самого города. Она никогда не слышала его так отчётливо, так близко. Он звучал в её голове, как гул колокола, который бил где-то под землёй, в самом центре Петербурга.
— Кто ты? — прошептала она, и голос её сорвался.
«Я — то, что они пытаются уничтожить. Я память. Я голос. Я — то, что ты должна защитить. Но ты должна спешить. Они уже здесь.»
Она подняла голову и увидела их. Четверо. Они стояли у моста, не двигаясь, но воздух вокруг них дрожал, как над горячим асфальтом. Их лица были скрыты капюшонами, но она чувствовала их взгляды, направленные на неё. Она знала, что они не простые люди — они были частью системы, которая уничтожала Шепоты. Они были Стирателями.
Она сделала шаг назад, и её ботинок упёрся в край парапета. Вода в канале была чёрной и холодной. Она не умела плавать, но она знала, что вода — это тоже часть города, и что она может говорить с ней, если только попытается. Она закрыла глаза и прошептала:
— Помоги мне.
Вода отозвалась. Она не услышала слов, но почувствовала, как река шевельнулась под ней, как она стала тёплой и мягкой, как живое существо, которое готово принять её. Она сделала шаг назад и перемахнула через парапет.
Холод обжёг её тело, и она ушла под воду, но не утонула. Вода подхватила её, понесла вниз по течению, и она чувствовала, как город говорит с ней, как он прячет её от преследователей. Она слышала, как Стиратели кричат что-то с берега, но их голоса становились всё тише, пока не исчезли совсем.
Когда она вынырнула через сто метров, набережная была пуста. Только фонари мерцали в темноте, и дождь постепенно стихал. Она вылезла на мокрый камень, дрожа от холода, но живая. В этот раз у нее получилось сбежать.
Но она знала, что Стиратели не остановятся. Они знали, кто она. Они знали, что она слышит город. И они будут искать её до тех пор, пока не уничтожат.
Она поднялась на ноги, и ноги её дрожали. Мокрая одежда прилипла к телу, волосы слиплись, но она чувствовала, как амулет на её шее пульсирует теплом, как живое сердце. Она прикоснулась к нему, и он отозвался — не словами, а ощущением, что она не одна.
— Я не сдамся, — прошептала она в темноту. — Я не дам вам убить город.
И она пошла к Спасу на Крови, потому что знала — там её ждут ответы.
Она выскочила на набережную канала Грибоедова и остановилась. Впереди, у Спаса на Крови, стояла группа людей в чёрных плащах. Они не двигались, но вокруг них воздух дрожал, как над горячим асфальтом. И в этом дрожании она чувствовала агонию — Шепот собора корчился, пытался удержаться, но его душили, гасили, вырывали из реальности.
— Нет! — закричала Ева, бросаясь вперёд.
Но её остановила чья-то рука — сильная, холодная, стальная. Она обернулась и встретилась взглядом с парнем лет двадцати трёх, с тёмными волосами, прилипшими к вискам от дождя, и серыми глазами, в которых не было эмоций. Пустые глаза. Глаза Стирателя.
— Не надо, — сказал он тихо, и голос его был как белый шум. — Это не твоя война.
— Это моя война! — выкрикнула Ева, пытаясь вырваться. — Ты не имеешь права! Ты убиваешь город!
Парень смотрел на неё, и на секунду в его глазах мелькнула искра. Короткая, почти неуловимая, но Ева её увидела. И в этот миг она поняла: он не был пустым до конца. Внутри него, в самых глубинах, теплился свет. Огонёк, который пытались погасить, но не смогли.
— Уходи, — сказал он, но голос дрогнул. — Уходи, пока я могу отпустить тебя.
И он разжал руку. Ева отшатнулась, глядя на него в изумлении. Что-то было не так. Стиратель не должен был отпускать Чтеца. Стиратель должен был уничтожить её, стереть её голос, как стирал Шепоты. Но он колебался.