Страница 4 из 72
Она подошла к зелёной двери, почти скрытой за густыми кустами сирени, и достала ключ. Замок щёлкнул, приветствуя её, и Ева шагнула в полумрак. Лестница была старой, с деревянными перилами, и каждая ступенька сообщала ей новость: кто-то поднимался, кто-то спускался, кто-то нес тяжёлый груз, а кто-то просто стоял и плакал. Она остановилась на втором этаже, перед дверью, на которой висела выцветшая табличка: «Часовая мастерская Камов».
Внутри было тепло, и пахло маслом, деревом и старыми пыльными механизмами. Ева любила этот запах больше всего на свете. Он был запахом времени, которое можно потрогать, запахом вечности, которая помещается в маленькую коробочку с циферблатом.
— Фёдор Маркович, я пришла! — крикнула она, закрывая за собой дверь.
Из глубины мастерской донеслось ворчание. Старик сидел за верстаком в своей привычной позе — ссутулившись, с лупой на лбу, и копался в недрах старых настенных ходиков, которые, судя по всему, не желали идти.
— Опять ты на своей электрической плите себе кофе сварила? — проворчал он, не оборачиваясь. — Я же говорил, чайник на плите, нормальный, чугунный. Электричество — это не для нас.
— Фёдор Маркович, чайник ваш кипит два часа, — улыбнулась Ева, снимая куртку. — Я же вам сто раз говорила, надо новый покупать.
— Новый — не старый, — отрезал старик. — В старых вещах душа есть, а в новых — только пластик и схемы, которые через год сгорают. Ты вот, Ева, что скажешь про эти ходики? Вторую неделю бьются, а идти не хотят.
Ева подошла, заглянула через плечо Фёдора Марковича. Часы были немецкими, конца девятнадцатого века, с деревянным корпусом, покрытым тёмным лаком. Она коснулась шестерёнок пальцами, и механизм отозвался — слабым, едва уловимым звуком, похожим на вздох.
— Они боятся, — сказала она тихо. — Они помнят ту ночь, когда их хозяин ушёл на войну и не вернулся. Каждый раз, когда маятник качается, они вспоминают, как жена его плакала. Им грустно, Фёдор Маркович.
— И что же делать? — Старик снял лупу, повернулся к ней. Его глаза, выцветшие и голубые, смотрели с вниманием. — Ты же умеешь с ними говорить. Скажи им, чтобы не грустили, что хозяин вернулся, что он просто задержался.
Ева засмеялась, но в смехе её была печаль.
— Так не работает, Фёдор Маркович. Часы не обманешь. Они помнят всё, и память для них — это не груз, а суть. Единственное, что можно сделать — немного смазать механизм и поставить новый маятник. Но грусть останется. Она уже часть их хода.
— Тогда пусть остаётся, — решил старик. — Грусть — тоже жизнь. Важно, чтобы шли.
Он подвинул к ней коробку с инструментами, и она принялась за работу. Её руки двигались быстро и уверенно, потому что она делала это тысячу раз. Она знала каждую пружину, каждый винтик, каждый зубчик. Для неё часы не были просто механизмом — они были рассказчиками. Когда она чистила старые швейцарские ходики, они пели ей о Швейцарии, о горах и о том, как слышался звон коровьих колокольчиков. Когда она работала с советскими «Победой», они рассказывали о космосе, о Гагарине, о том, как вся страна затаила дыхание, глядя на чёрно-белые экраны.
Так прошло несколько часов. В мастерскую заходили клиенты: пожилая дама с разбитым будильником, молодой человек с дедушкиными карманными часами, которые остановились ещё в восьмидесятых, и даже подросток с электронными японскими, которые показывали непонятные иероглифы. Ева принимала их, слушала их истории, и каждые часы она брала в руки, как ребёнка, и угадывала их боль.
— Вот эти, — сказала она Фёдору Марковичу, когда последний клиент ушёл. — Они из Японии. Хозяин их привёз из Токио, они видели, как цветёт сакура, и теперь скучают по розовым лепесткам.
— А ты, Ева, — сказал старик, откидываясь на спинку стула, — ты когда-нибудь скучала по чему-то, чего не видела?
Ева задумалась. Взяла кружку с остывшим кофе, отпила глоток. Горько. Она всегда забывала добавить сахар.
— Скучала, — ответила она после паузы. — По голосу отца. По голосу, который я перестала слышать, когда он исчез. Иногда мне кажется, я слышу его в шуме дождя или в гуле ветра, но это не он. Это просто вода или воздух.
Фёдор Маркович нахмурился, подошёл к ней и положил сухую, морщинистую ладонь на её плечо.
— Твой отец, Ева, был самым сильным Чтецом, которого я знал. Он слышал город даже там, где другие слышали только тишину. Он ушёл, потому что должен был защищать нас. Он знал, что Стиратели идут, и он ушёл, чтобы задержать их, чтобы дать нам время.
— Но время закончилось, — тихо сказала Ева. — Я чувствую, как город слабеет. Каждое утро я просыпаюсь, и Шепотов становится меньше. Вчера, когда я шла по Лиговскому, я не услышала голос того дома, где жил поэт. Он замолчал. Навсегда.
Она замолчала, и в тишине ей показалось, что она слышит не только слова, но и то, что скрывалось за ними. Где-то глубоко под землёй, под асфальтом и гранитом, она чувствовала слабый пульс — не свой, не чужой, а тот, что принадлежал самому городу. Ей казалось, что у Питера есть сердце, и оно бьётся ровно и тяжело, как у человека, который готовится к последнему прыжку. Она не знала, откуда взялось это ощущение, но оно было таким реальным, что она почти слышала его в тиканье часов на стенах мастерской.
Старик тяжело вздохнул, посмотрел в окно. За стеклом серел питерский день, и дождь начинал накрапывать снова, мелкой противной моросью, которая проникала в душу.
— Они активизировались, — сказал он. — Я знаю. На днях мне звонил мой старый знакомый, он работает в архиве. Сказал, что из архивных фондов исчезают документы — те, где записаны легенды, предания, старые карты. Они не просто стирают Шепоты, они стирают саму память о них. Хотят, чтобы город забыл себя.
Ева сжала кружку так сильно, что побелели костяшки.
— Мы не можем этого допустить. Город — это не просто здания, это мы. Это наши истории, наши слёзы, наши радости. Если они сотрут всё, мы превратимся в стадо, которое бредёт от работы до дома и не помнит, зачем живёт.
— Ты хочешь с ними бороться? — Фёдор Маркович пристально посмотрел на неё. — Ты понимаешь, что это опасно? Стиратели не остановятся. Они не люди, Ева. Они оружие. Их научили не чувствовать, не сомневаться, не задавать вопросов.
— Тогда я задам им вопросы. — Ева встала, подошла к окну. За стеклом по карнизу стекала вода, и в каждой капле она видела отражения прошлого. — Я не могу сидеть сложа руки, пока они убивают город. Я должна что-то сделать.
— Ты и делаешь, — сказал старик. — Ты чинишь часы. Ты даёшь им новую жизнь. Ты сохраняешь память. Это важно.