Страница 15 из 72
Глава 4
Глава 4
Ночь перед вторжением была самой долгой в жизни Евы.
Она лежала на старом диване в убежище, и сон не шёл. Серьги Прокофия лежали на тумбочке рядом, и даже в темноте они слабо мерцали, как два маленьких лунных блика. Она провела по ним пальцем, и холод металла отозвался во всём теле лёгкой дрожью. Рядом на стуле сидел Лев и смотрел в окно, где за мокрым стеклом проплывали редкие машины, оставляя за собой мокрые светящиеся полосы.
Он тоже не спал. Он уже не пытался притворяться, что может отдыхать. В его голове шла работа — он прокручивал план, как старый киноплёнку, проверяя каждую деталь, каждый поворот, каждый возможный сбой. Он мысленно проходил по коридорам «Тишины», считал шаги, запоминал расположение камер, смены охраны, алгоритмы работы сканеров.
— Расскажи мне о ней, — тихо сказала Ева, нарушая тишину. — О «Тишине». Как она выглядит?
Лев перевёл взгляд с окна на неё. Его лицо было бледным, но глаза горели тем самым внутренним огнём, который разгорался с каждым часом их совместного пути.
— Она похожа на обычный научный центр, — начал он, и голос его был низким, почти шёпотом. — Стекло, бетон, сталь. Внутри — белые коридоры, без окон, без растений. Только свет, одинаковый, стерильный, который не даёт теней. И запах — озона и чистящих средств. Его невозможно забыть.
— А люди? — спросила Ева, приподнимаясь на локте. — Там есть живые люди?
— Есть. Сотрудники лабораторий, охранники, операторы. Но все они — винтики. Никто не знает всей картины. Каждый отвечает за свой маленький участок. Я работал там два года, но ни разу не видел лица куратора. Только слышал голос — ровный, металлический, без единой эмоции.
Он замолчал, и в тишине стало слышно, как где-то в трубах булькает вода. Ева села, подтянула колени к груди, обхватила их руками.
— Страшно, — призналась она. — Я никогда не была в таких местах. Я всю жизнь пряталась в мастерской, среди часов и старых механизмов. А теперь я иду в самое сердце врага.
— Ты не одна, — сказал Лев, и его голос дрогнул. — Я буду рядом. И если что-то пойдёт не так, я закрою тебя собой.
— Не надо, — покачала она головой. — Не заслоняй меня. Мы должны быть вместе, иначе всё потеряет смысл. Ты понял?
Он кивнул, но в его глазах она увидела что-то, чего не замечала раньше — страх. Не тот страх, который он чувствовал за себя, а страх за неё. Он боялся, что она войдёт в «Тишину» и не выйдет. Она знала это, потому что сама боялась того же.
— Я не хочу тебя терять, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Ты — единственное, что заставило меня почувствовать себя живым. Если ты не вернёшься, я не знаю, что я буду делать.
Она посмотрела на него, и в его глазах она увидела ту же уязвимость, которую он так долго скрывал. Он был сильным, он был готовым, но он также был напуганным. И это делало его более человечным, чем когда-либо.
— Я вернусь, — сказала она, и её голос был твёрже, чем она чувствовала себя на самом деле. — Мы оба вернёмся. Мы не можем позволить себе не вернуться. Город нуждается в нас.
Он сжал её руку, и она почувствовала, как его пальцы дрожат.
— Я знаю, — сказал он. — Но я боюсь. Я никогда не боялся раньше. Даже когда меня учили стирать, я не боялся. Я просто делал то, что должен был. Но сейчас... сейчас я боюсь, потому что я знаю, что такое потеря. Я потерял себя. Я не хочу потерять тебя.
Она поднялась с кровати и подошла к нему. Она села на пол рядом с его стулом, и её рука легла на его колено. Он посмотрел на неё, и в его глазах была боль, которую он пытался скрыть.
— Ты не потеряешь меня, — сказала она. — Я обещаю тебе. Мы пройдём через это вместе. Если я войду в «Тишину», я буду знать, что ты рядом. И если я почувствую страх, я вспомню, что мы делаем это ради города, ради нас, ради того, чтобы люди могли слышать.
Он наклонился и поцеловал её в лоб. Его губы были тёплыми, и она почувствовала, как его дыхание касается её кожи.
— Я верю тебе, — сказал он. — Я верю.
Они сидели так некоторое время, и дождь за окном стихал. Город начинал просыпаться, и первые лучи солнца пробивались сквозь шторы. Ева чувствовала, как страх постепенно уступает место чему-то другому — решимости, которая была сильнее любого страха.
— Ты готов? — спросила она.
— Я готов, — ответил он, и в его голосе была сталь, которую она так любила.
Она встала и протянула ему руку. Он взял её, и они вместе подошли к окну. Город просыпался, и в этом пробуждении была надежда, которая была сильнее любой системы.
За окном начинался новый день — серый, холодный, с низкими тучами, которые ползли над городом, как стадо уставших слонов. Ева встала, подошла к маленькой раковине, умылась, и вода показалась ей ледяной, но это было хорошо — это проясняло мысли.
Она надела свитер, поверх него лёгкую куртку, и спрятала серьги в карман. Их время ещё не пришло — она наденет их прямо перед входом. Лев тоже оделся, и кулон Прокофия уже висел у него на шее, скрытый под воротником. Он проверил его, коснувшись пальцами, и камень едва заметно потеплел.
— Позавтракаем? — спросила Ева, доставая из рюкзака хлеб, сыр и термос с чаем.
— Я не привык есть по утрам, — сказал Лев, но взял кусок хлеба, откусил, и в его глазах мелькнуло удивление — вкус показался ему незнакомым и одновременно родным.
— Ты будешь привыкать, — улыбнулась она. — Это не таблетки. Это настоящая еда. В ней есть жизнь.
Они поели молча, собираясь с силами. В комнате стоял запах свежего хлеба и мятного чая, и этот запах смешивался с сыростью подвала, создавая особый уют, который был им обоим нужен перед долгой дорогой.
Наконец Ева взглянула на часы. Стрелки показывали семь утра. Время пересменки в «Тишине» начиналось в семь пятнадцать.
— Пора, — сказала она.
Они вышли и холодный ветер ударил в лицо. Город только просыпался: редкие прохожие спешили к метро, дворники сгребали листву, которая лежала с прошлого года, и где-то далеко завывала сирена, но её тут же заглушал гул ранних трамваев. Ева глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, и в этом воздухе она слышала тысячи голосов. Шепоты говорили с ней, подбадривали, напоминали: она не одна, за ней стоит целый город.