Тёмная Жажда

— Любовь, дорогая, это роскошь. И твоим родителям она стоила жизни.

Она отвернулась. Я почувствовала, как её подруги смотрят на меня — с жалостью, с насмешкой.

Ещё несколько таких же ледяных знакомств — и я потеряла счёт колкостям про мать и «смелый выбор» отца.

Но коты удивили меня. Они были единственными, кто открыто не хамил. Отец Кристины, высокий седой мужчина с острыми чертами лица, оказался обходительным и приятным. Он представился с лёгкой улыбкой, сказал несколько нейтральных фраз, и я почувствовала, что в этом мире роскоши и интриг он, возможно, был самым безопасным из всех.

Последними были Медведи.

Я подошла к их столику, чувствуя, как воздух вокруг становится удушающим. Во главе сидел Джереми Пейкерман — отец Джейсона, нынешний альфа клана. Несмотря на годы, он оставался статным, с широкими плечами и острым, цепким взглядом, который, казалось, видел тебя насквозь. Ни седины, ни расслабленности — только сталь и выдержка.

— Здравствуй, Джули, — сказал он, и его голос был ровным, почти приветливым. — Вот мы и познакомились.

От его тона мне стало неприятно. Слишком спокойно, слишком уверенно — будто он уже знал обо мне всё, что хотел, и теперь просто подтверждал свои догадки.

— Что ж, — он слегка наклонил голову, переводя взгляд на Луциана, — интересно, что ты выбрала такого сопровождающего.

На мгновение повисла тишина. Я почувствовала, как рядом Луциан слегка напрягся, но не подал виду.

Тётя, сидевшая за тем же столом, подняла бокал и мягко улыбнулась:

— А мне кажется, они хорошо смотрятся вместе.

Джереми перевёл на неё свой острый взгляд. Пауза затянулась.

— Не слишком ли ты печёшься о своей племяннице, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Пора бы и о клане подумать.

Тётя сглотнула, комок в горле прошёлся судорогой. Её плечи напряглись, а улыбка стала чуть натянутой, неестественной. Но голос остался ровным:

— Джули скоро присоединится к нам. До её совершеннолетия осталось совсем немного.

Джереми задержал на ней взгляд, затем перевёл его на меня.

— Посмотрим, — отрезал он. — Будет ли это так.

Его слова застряли где-то внутри, оставляя неприятный осадок. Мне хотелось поскорее убраться оттуда.

Наконец мы сели за наш столик для двоих в дальнем конце зала. Ноги горели огнём от высоких каблуков, но сильнее жгла злость внутри от «тёплого приёма» альф. Я опустилась на бархатное сиденье, чувствуя, как подкашиваются ноги. Сумочку положила на соседний стул — прямо рядом с собой.

Луциан заказал нам шампанское.

— Кажется, тебе не помешает расслабиться, — прокомментировал он свой выбор.

— Ты часто бываешь на таких мероприятиях? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— Раньше — да, — ответил он.

К нам подошла высокая брюнетка. Короткая стрижка, платье-футляр из чёрного бархата, открывающее плечи. Дорого. Смело. Она двигалась плавно, как кошка, и от неё пахло дорогими духами — чем-то восточным, тяжёлым, дурманящим.

Она обняла Луциана за шею. Задержалась в объятиях на пару секунд дольше, чем положено для старых друзей. Её пальцы скользнули по его затылку, прежде чем она отстранилась.

— Луциан, — её голос был низким, с хрипотцой. — Я думала, ты не придёшь.

— Миранда. — Он ответил на объятие, но я заметила — его руки скользнули по её спине чуть ниже положенного.

Она отстранилась, но ладонь задержалась у него на груди.

— Ты всё так же хорош. Даже лучше.

Он не ответил на комплимент. Только посмотрел на неё — долгим, холодным взглядом, от которого её улыбка дрогнула.

— Миранда, — сказал он тихо, и в его голосе появилась сталь, которой я раньше не слышала. — Это не та ночь, чтобы ворошить прошлое.

Она усмехнулась и посмотрела на меня. Окинула быстрым, оценивающим взглядом — платье, лицо, пустую шею.

— А это?.. — она подняла бровь.

— Моя спутница, — сказал Луциан ледяным тоном, не терпящим дальнейшего продолжения этой темы. — И я не позволю ей чувствовать себя неуютно.

Миранда смотрела на меня ещё секунду. Потом покачала головой, усмехнулась, но в этой усмешке не было тепла.

— Звони, когда устанешь играть в рыцаря.

Она развернулась и, зацепив бокал с шампанским на краю стола, опрокинула его на меня. Я успела отстраниться, но шипучка всё же попала на платье, на руки, оставляя липкие влажные следы. Я оцепенела на мгновение. Луциан резко подался ко мне, вытирая салфеткой ткань, поправляя складки — мы оба отвлеклись на несколько секунд.

Когда я снова подняла глаза, что-то кольнуло внутри. Я посмотрела на сумочку. Молния была расстёгнута.

Рука нырнула внутрь, нащупала отдел со шкатулкой. Пусто.

Я перерыла сумочку дважды. Трижды. Запустила пальцы в каждый карман, каждый уголок. Нащупала пудреницу. Помаду. Ключ от дома.

Колье не было.

Молния на внутреннем кармане была расстёгнута.

— Луциан, — прошептала я. — Колье пропало.

Он наклонился ко мне, заглянул в сумочку. Его лицо стало напряжённым.

— Кристина, — сказал он без тени сомнений.

Я встала. Стул качнулся, опрокинулся с грохотом — и несколько десятков взглядов тут же устремились в нашу сторону.

— Сядь, — сказал Луциан как можно тише, взяв меня за запястье. — Сядь, Джули.

— Она украла мою фамильную реликвию!

— Я знаю Кристину. Колье точно появится на аукционе. Как твой лот.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает ярость. Как кровь стучит в висках.

— Кристина надеется, что ты устроишь скандал, — сказал Луциан, и его голос был жёстким. — Наорёшь на неё при всех. Устроишь истерику. Покажешь всем, какая ты — неконтролируемая. Докажешь Совету, что они правы, и ты — опасность, которую нужно устранить. Не дай им этого.

Я опустилась обратно на стул. Пальцы дрожали. Я сжала их в кулаки под столом, впиваясь ногтями в ладони, чтобы унять дрожь. Внутри всё кричало: «Встань! Ударь! Сделай что-нибудь!» Но я заставила себя дышать. Медленно. Глубоко.

— Что мне делать?

— Ничего. — Луциан сжал мои запястья. — Сидеть с каменным лицом. Когда объявят твой лот — улыбнуться. Как будто так и задумано. Здесь побеждает не тот, кто громче кричит, а тот, кто не сдаётся.

Я закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Запах орхидей ударил в нос — сладкий, приторный, почти тошнотворный.

Я кивнула. Медленно. Один раз. И разжала кулаки, оставляя на ладонях полумесяцы от ногтей — тонкие, красные, как напоминание о том, чего мне стоило это спокойствие.