Страница 36 из 74
Глава 18
Глава 18
Последний посетитель ТЦ «Спутник» растворился в сумерках за автоматическими дверями, и торговые залы накрыла та особенная, гулкая тишина, которая бывает только в огромных пустых зданиях. Эскалаторы замерли, их резиновые поручни больше не шуршали, напоминая спящих доисторических змей. Основной свет погас, оставив лишь дежурные лампы и мягкое, золотистое сияние моего «островка».
Я стояла за прилавком, сжимая в руках влажную салфетку. Мои «три квадрата» под лестницей выглядели как крошечный маяк в океане серого бетона. Я машинально терла и без того чистую поверхность бука, которую Артур отполировал с такой тщательностью, будто это была деталь космического корабля.
В голове, перекрывая гудение вентиляции, всё еще гремел голос Анны Петровны. «Мужчину до гастрита довела… С вдовцом путаешься…». Её слова, пропитанные старой пудрой и злобой, казались мне липкой грязью на подоле нового нарядного фартука.
Я опустила взгляд на деревянную шкатулку. Десять тысяч четыреста рублей. Моя первая настоящая выручка за один день. Эти бумажки должны были кричать о победе, но сейчас они молчали. Я чувствовала себя так, будто меня выставили на площади и выпороли на глазах у всех тех людей, что стояли в очереди за имбирным печеньем.
— Слишком сильно трете, Варвара. Так и лак сойдет.
Я вздрогнула. Салфетка выскользнула из пальцев.
Артур стоял у края прилавка, возникнув из полумрака коридора так бесшумно, что я не услышала шагов. На нем была всё та же рабочая куртка, но сегодня он казался еще масштабнее, еще надежнее на фоне пустых витрин закрытых бутиков. В руках он держал рулон упаковочной пленки и термос.
— ТЦ закрыт, Артур, — я попыталась улыбнуться, но губы онемели. — Как вас пустили?
— Охрана в депо у меня подрабатывает. Свои люди, — он прошел за прилавок, не дожидаясь приглашения. — Вика звонила. Сказала, у вас тут… стихийное бедствие в лице бывших родственников случилось.
Я вздохнула, чувствуя, как плотина внутри начинает подмываться.
— Она устроила здесь базар. При всех. Сказала, что я обокрала Стаса, что я позорю семью… И про вас говорила. Зло, грязно.
Артур взял салфетку, которую я уронила, и аккуратно положил её на край раковины.
— Варя, посмотрите на меня.
Я подняла голову. Его глаза, обычно цвета холодного свинца, сейчас казались теплыми, как нагретый на солнце металл.
— Собаки всегда лают, когда поезд набирает ход, — спокойно произнес он. — Им обидно, что они остаются на платформе в своей пыли, а кто-то уезжает в новую жизнь. Анна Петровна защищает не сына, она защищает свой комфорт. Ей не хочется самой варить Стасу овсянку и выслушивать его нытье. Не позволяйте им дышать вашим воздухом. Это дорогой ресурс, не тратьте его на них.
Он начал помогать мне: упаковывал остатки выпечки в пленку, убирал ингредиенты в холодильник. Его движения были скупыми и точными. Мы работали в паре, и в этой тишине ТЦ я вдруг почувствовала, как удушливый запах «Красной Москвы» выветривается, уступая место аромату ванили и морозного ветра, который Артур принес на куртке.
Когда всё было закончено, он отодвинул два высоких барных стула.
— Присядьте. Пять минут. Я чай принес, настоящий. С чабрецом.
Мы сели. Вокруг нас был спящий торговый центр, темные окна магазинов одежды и манекены, похожие на призраков. В этом полумраке наш «островок» казался единственным живым местом на земле.
— Знаете, Варя… — Артур смотрел на стакан с чаем, и в его низком голосе прорезалась нота, которой я раньше не слышала. — Я ведь долгое время думал, что я тоже манекен. Пластиковый. После Лены… я три года жил как механизм. Встал, смазал шестеренки кофе, отработал смену, лег в коробку. Я не чувствовал вкуса еды, не замечал, какая погода на улице. Думал — так проще. Если ничего не чувствуешь, то и болеть нечему.
Я слушала его, боясь пошевелиться.
— А потом я пришел к вам. Помните тот вечер? Потоп, лужи, вы на коленях…
— Я была ужасна, — я невольно коснулась своих волос.
— Нет, — он покачал косматой головой. — Вы были живой. В вас было столько ярости, столько желания спасти свой дом, что я… я словно искру поймал. Смотрел на вас и понимал: вот женщина, которая из пепла замок построит, если ей не мешать. И когда вы назвали кондитерскую «Ландыш и Корица»…
Он замолчал, подбирая слова.
— Лена любила ландыши. А вы… вы пахнете корицей. Для меня это название — как знак того, что можно выйти из этой серой коробки. Что мир не кончился. Вы вернули мне вкус жизни, Варя. Сами того не зная.
Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Не от холода, а от осознания того, какую силу я, оказывается, имею. Стас годами внушал мне, что я — фон. Артур же видел во мне свет.
— Артур, я ведь простая женщина, — прошептала я. — Продавщица с багажом из двадцати лет ошибок.
— Вы мастер, — он накрыл мою ладонь своей — огромной, горячей, пахнущей деревом и честностью. — И вы красавица. Просто вам двадцать лет в зеркало врали.
Расстояние между нами сократилось. Я чувствовала его дыхание, видела каждую морщинку в уголках его глаз. В этом пустом, холодном ТЦ мне вдруг стало так жарко, будто я стояла перед открытой печью.
Он коснулся моего лица, очень осторожно, словно боялся, что я исчезну. Его пальцы, огрубевшие от работы с металлом, были удивительно нежными.
— Можно? — тихо спросил он.
Я не ответила словами. Я просто закрыла глаза и чуть подалась вперед.
Поцелуй был горько-сладким, как очень дорогой шоколад. В нем не было подростковой спешки или пошлости. Это был поцелуй двух взрослых людей, которые доползли друг до друга через минные поля предательств и потерь. Я чувствовала его силу, его готовность закрыть меня от любого ветра, и в то же время — его уязвимость.
Впервые за двадцать лет я целовалась не потому, что это был мой «долг» перед мужем в субботу вечером. Я целовалась, потому что хотела чувствовать этого мужчину каждой клеткой. Мои руки сами нашли его плечи — твердые, как гранит. Медное каре рассыпалось по его пальцам. В этот момент я окончательно поняла: Стас никогда меня так не касался. Он брал, Артур — дарил.
Когда мы отстранились друг от друга, я дышала так, будто пробежала марафон.
— Варя, — Артур прислонился своим лбом к моему. — Я не умею красиво говорить. Но я не дам тебя в обиду. Ни матери его, ни ему самому. Помни об этом.