Страница 5 из 96
Глава 3 Мертвые на бумаге
Глава 3 Мертвые на бумаге
Аделина сперва смотрит на Иви, потом на раскрытый журнал. Девочка шевелится под одеялом, тряпичный заяц падает ей на грудь, и лекарка машинально возвращает игрушку под мышку.
— Дайте сюда. — Она берёт книгу, подносит ближе к настенной лампе и проводит ногтем под строкой. — Это сегодняшнее число. И палата наша.
— Я уже проверила.
Аделина бросает на меня быстрый взгляд, в котором появляется досада на собственное недоверие. Затем опускается возле кровати, зовёт Иви по имени и пересчитывает пульс. Девочка сонно жалуется, что мы мешаем зайцу спать.
— Вполне живая, — шепчет лекарка, укрывая её. — Кто сделал запись?
Чернила темнее, чем в соседних строках. Почерк мне незнаком, но Аделина сразу узнаёт ровные узкие буквы.
— Нельс. Наш писарь. Он переносит вечернюю сводку в итоговый журнал.
— Тогда разбудим его.
Нельс находится не в комнате служителей, а в канцелярии. Я замечаю свет под дверью, когда мы выходим из палаты. Писарь сидит за столом в расстёгнутом жилете и переписывает цифры с отдельного листа. Услышав шаги, он слишком быстро накрывает бумагу журналом.
— Леди Вальдер? Госпожа Росс? — Он вскакивает, едва не опрокидывая чернильницу. — Я думал, обход закончен.
Я кладу перед ним книгу, открытую на имени Иви.
— Объясните эту запись.
Нельс не наклоняется к странице. Он уже знает, о какой строке речь, и это замечает Аделина. Лекарка снимает с его листа тяжёлый пресс раньше, чем писарь успевает возразить.
— Здесь тоже стоит смерть Иви, — говорит она. — Откуда вы взяли эту сводку?
— Пришла с вечерней почтой Палаты. Это окончательные данные.
— Ребёнок лежит в третьей кровати, — я придвигаю лист ближе. — Вы её видели?
Писарь поправляет ворот рубашки. От его пальцев на ткани остаётся чернильный след.
— Я веду итоговую книгу, госпожа. Не обхожу палаты. Местные записи предварительные, центральная служба сверяет переводы, поступления и… возможные задержки в донесениях.
Аделина резко втягивает воздух, но я прошу её принести рабочие листы из палат. Она понимает, зачем мне нужно оставить Нельсу возможность говорить, и уходит без спора.
— Сколько раз центральные цифры расходились с вашими? — Я сажусь напротив писаря и переворачиваю его лист обратной стороной. Бумага дорогая, с водяным знаком Палаты.
— Не могу знать. Я получаю окончательную сводку и вношу её.
— Значит, можете. Если число меняется, вы видите прежнее и новое.
Нельс обмакивает перо, хотя писать ему нечего. Кончик царапает дно пустой чернильницы.
— Иногда исправляют одну-две записи. Ребёнка могли перевести, а уведомление запоздало. Могли перепутать имя. При таком количестве учреждений…
— Иви никуда не переводили. Имя не перепутано. Она умерла здесь, час назад, от серой горячки. Где Палата взяла эти сведения?
— Я не составляю столичные бумаги.
Он прав в одном: прямого ответа у него может не быть. Но он переписал смерть живого ребёнка, не поднявшись на один этаж. Я забираю его лист и журнал.
— До утра итоговые записи не делаются без подписи Аделины и коменданта. Если из столицы пришлют сведения, что я тоже умерла, разбудите меня. Хочу присутствовать.
Нельс бледнеет, однако спорить не решается.
Мы начинаем с первой палаты. Аделина несёт местный список, я — итоговую книгу. Бесса держит лампу и ворчит каждый раз, когда горячий воск капает ей на пальцы. В третьей комнате находим близнецов, записанных умершими вчера. Оба идут на поправку: один жадно допивает тёплый отвар, второй пытается спрятать под одеялом украденную хлебную корку.
— Хлеб верни, — требует Бесса, ставя лампу на тумбу. — Иначе подавишься ночью, а госпожа решит, что тебя снова убили в книге.
Мальчик прижимает добычу к груди. Я делю корку пополам и отдаю каждому по кусочку, попросив есть сидя. От облегчения хочется рассмеяться, но на странице возле их имён стоят две даты смерти.
В следующем крыле жива одиннадцатилетняя Реми. Её уже перевели к выздоравливающим, однако центральная сводка закрыла дело три дня назад. Ещё один мальчик значится умершим утром, хотя сейчас помогает служителю носить пустые кружки.
К полуночи у нас пять живых детей из списка умерших. Корн приходит в последнюю палату неодетым, поверх ночной рубашки он набросил форменный плащ.
— Что вы устроили? Больным нужен сон.
— Вот имена. — Я передаю ему лист. — Вы подписывали эти смерти?
Комендант читает и заметно сутулится. На Реми он задерживается дольше: девочка сидит в соседней комнате, её смех слышен сквозь приоткрытую дверь.
— Я подписываю суточное число, — признаётся Корн. — Имена идут приложением писаря.
Аделина ставит лампу на подоконник так резко, что пламя дёргается.
— Вы месяцами требуете от меня объяснять каждое ухудшение, но не замечаете пятерых воскресших?
— Мне присылают исправленную статистику Палаты! — Корн отвечает громче, чем собирался, и сразу смотрит на детей. Понизив голос, он добавляет: — Я несколько раз запрашивал разъяснения. Мне сообщили, что местные журналы запаздывают, а центральные данные учитывают переводы и поздние извещения.
— Куда делись ваши запросы?
Он идёт в канцелярию вместе с нами. В нижнем ящике лежат копии двух писем. На первом ответ: «Сведения уточнены, расхождение устранено». На втором Корну напоминают об ответственности за искажение отчётности и советуют не путать окончательную статистику с черновой.
— После второго ответа я перестал запрашивать, — говорит Корн, проводя ладонью по небритой щеке. — Если бы Палата обвинила меня в ложной отчётности, сюда прислали бы другого коменданта.
— И он подписывал бы то же самое вместо вас?
Корн хочет возразить, но из соседней комнаты доносится смех Реми. Он поворачивается к двери и мнёт край столичного ответа, пока бумага не начинает хрустеть.
— Наверное, — признаёт он. — Я не проверял имена.
Утром Освин является на кухню с рулоном под мышкой и пылью в бороде. Старый указ едва помещается между мисками. Бесса сердито двигает кашу, чтобы мы не заляпали пергамент, а Аделина прижимает его край кружкой.