Страница 71 из 74
Эпилог. Обычное стекло
Эпилог. Обычное стекло
Через год после свадьбы письмо из коронной палаты застало меня на стремянке. Я объясняла молодому мастеру, почему серебро нельзя экономить на поворотном узле защитного контура.
— Через пять лет здесь пойдет трещина, — сказала я.
— Но расчетная нагрузка...
— Не учитывает, как зимой расширяется камень.
— Температуру я учел.
— Воздуха.
Он замолчал.
Я постучала карандашом по стене.
— Камень нагревается медленнее. Через пять зим соединение начнет тянуть наружу. Еще через две получишь разрыв.
Мастер посмотрел на схему, потом на меня.
— Переделывать?
— Полностью.
— Я уже половину закончил.
— Вот поэтому лучше переделать сейчас, а не через семь лет.
Он вздохнул.
— Понимаю.
— Радует.
Я спустилась со стремянки и взяла конверт, который Сера оставила возле инструментов. На печати стоял знак коронной палаты.
Еще год назад при виде этой печати у меня напрягались бы плечи. Теперь я только вытерла руки о тряпку и вскрыла письмо.
Расследование завершили.
Двенадцать страниц выводов: техническая экспертиза, медицинские заключения, разбор действий Эвелины и Дарена, отдельное приложение о правах людей, участвующих в экспериментах с памятью.
Последнюю страницу я прочитала дважды, потом вернулась к первой.
Не потому, что сомневалась.
Просто привычка.
Первоначальную экспертизу признали неполной: специалисты не знали об обратной передаче и опыте на Мине.
Незарегистрированный контур Эвелины признали опасным. Он нарушал правила магической безопасности и требования к исследованиям на живых носителях.
Само сохранение памяти запрещено не было. Нарушение начиналось там, где запись переставала быть добровольным хранилищем и другой человек превращался в инструмент.
Мне понравилась эта формулировка.
Без «безумной первой жены». Без попытки превратить Эвелину в чудовище.
Она была талантливым исследователем. Болела. Боялась потерять память. Создала несколько важных технических решений. А потом перешла границу, которой не имела права касаться.
Одно не отменяло другого.
Дарена не признали виновным в ее смерти.
Фраза звучала сухо:
«Действия Дарена Роуэна были направлены на прекращение уже активного незарегистрированного переноса. Смертельный выброс возник вследствие повреждения работающей системы, внутреннее устройство которой не было известно Дарену Роуэну».
Ниже следовал отдельный вывод:
«Разрушение конструкции без предварительного отключения являлось технически ошибочным действием, однако умысла на причинение вреда не установлено».
Я задержала взгляд на этих строках.
Еще год назад они значили бы для него почти все. Теперь это был просто документ — важный, но не способный определить его жизнь.
Я взяла письмо и пошла искать Дарена.
Мою рабочую комнату в Роуэне закончили весной.
Не комнату Эвелины.
Ее лаборатория больше не использовалась. После расследования западное крыло открыли, поврежденные линии восстановили, стены очистили от гари. Старую рабочую комнату оставили архивной — не памятником, а местом, где хранились материалы дела.
Свою мастерскую я устроила в восточной части дома, рядом с внутренним двором. Там было много света, большой рабочий стол, три шкафа, отдельный стол для чертежей, печь для сплавов и стойка с инструментами.
И дверь, которую Дарен никогда не открывал без стука.
Городскую мастерскую я тоже сохранила. Два дня в неделю работала там, иногда задерживалась на третий. Если заказ оказывался сложным, оставалась в городе на ночь.
Поначалу Дарен каждый раз спрашивал, когда я вернусь. Потом перестал.
Не потому, что ему стало все равно. Он просто понял: если я сказала «в четверг», значит, вернусь в четверг, если сама не сообщу об изменении.
Однажды поезд задержали снегом, и я приехала почти в полночь. Дарен ждал на станции.
— Я не просила приезжать, — сказала я.
— Знаю.
— Тогда зачем?
— Хотел.
Я не нашла, что возразить. Он взял мой чемодан, и я позволила.
Оказалось, иногда позволить человеку нести твой чемодан проще, чем я думала в начале брака.
Дарена я нашла в библиотеке. Он сидел у окна с хозяйственными отчетами. На соседнем кресле лежала куртка.
— Ты куда-то собираешься?
— На северный мост.
Я посмотрела на часы.
— Сейчас?
— Рабочие нашли трещину в опоре.
— В какой?
Он назвал опору.
Я нахмурилась.
— В той самой?
Дарен поднял взгляд.
— Не начинай.
— Я год назад сказала, что крепление слишком близко к краю.
— Это другая сторона.
— Точно?
— Я специально проверил.
— Жаль.
— Почему?
— Уже собиралась насладиться собственной правотой.
Он улыбнулся.
Я положила письмо перед ним.
Дарен увидел печать, и лицо его сразу стало серьезным.
— Пришло?
— Да.
Он не взял конверт, сначала посмотрел на меня.
— Ты прочитала?
— Конечно.
— И?
Я села напротив.
— Расследование закрыто.
— Это видно по толщине.
— Хочешь короткую версию?
— Да.
— Ты не убийца.
Дарен тихо выдохнул. Не так, как человек, только что узнавший результат, а скорее как тот, кто наконец увидел официальную точку в давно законченном предложении.
— А длинную?
— Твою ошибку при разрушении активной конструкции признали. Умысла не было. Основная ответственность за незарегистрированную систему и нарушение правил экспериментов лежит на Эвелине как на разработчике.
Он взял письмо, пробежал глазами несколько строк и закрыл его.
— И все?
— Нет. Там еще одиннадцать страниц.
— Я не об этом.
Я поняла.
— Все.
Дарен посмотрел в окно.
— Странно.
— Что?
— Я думал, почувствую больше.
— Облегчение?
— Наверное.
— А что чувствуешь?
Он немного подумал.
— Что это было очень давно.
Я улыбнулась.
— Год назад ты говорил о той ночи так, будто она случилась вчера.
— Знаю.
Он снова посмотрел на письмо.
— Теперь не могу.
— Это хорошо.
Дарен поднял бровь.
— Ты разрешаешь?
— В этот раз — да.
Он положил документ на стол.
— Что будет с материалами?