Страница 2 из 71
— Иди, — коротко бросил жрец и, сделав особенно глубокий вдох дыма, медленно выпустил его из себя, после чего, откинувшись назад, закрыл глаза, оставив меня наедине с собою. Мысленно пожав плечами, я поднялся и вышел из его хижины.
Едва я переступил порог дома жреца, как ночная прохлада обдала лицо свежей, упругой струёй воздуха, насыщенного ароматами джунглей, разгоняя запах табака и сушёных трав. Селение спало, лишь кое-где у очагов сидели женщины, досматривая за горшками с маисом. Луна стояла высоко, и в её бледном свете пальмовые крыши казались серебряными.
Внезапно мысли повернулись к молодой девушке, сеньоре Исабель. Мне её ещё и возвращать нужно к родителям. С другой стороны, можно оставить её и здесь. На одно мгновение в голову закралась мысль, что неплохо бы на ней жениться и даже оставить здесь наложницей, но, усмехнувшись глупостям, что лезли в мою перенасыщенную событиями голову, я оставил эту мысль. Зачем создавать себе трудности на ровном месте?
Вернув девушку родителям, я заработаю себе +100500 очков, а если верну здоровой и невредимой, то ещё больше. Да, девушка мне понравилась, но что-то загадывать дальше я не хотел, слишком всё сложно. С одной стороны — мне навязывают в жены индейскую девицу, которой ещё и шестнадцать не исполнилось, с другой — внезапно попавшая мне в руки богатая наследница или почти наследница известного семейства плантаторов.
В общем, пока всё оставлю, возможно, все решится само, тем более, мне предстоит поход к старым руинам, даже скорее к старым гробницам, не сильно приятное занятие, но деваться некуда. С пустыми руками уходить из сельвы нельзя, а я здесь ничего, кроме очков к авторитету у индейцев, пока не заработал. Кстати, уже и патроны к нашим винтовкам заканчиваются, а мы ещё назад не двинулись, да и вообще, шестой месяц пошёл, как я в джунглях завис, меня, наверное, уже и похоронили… М-да.
На следующее утро ко мне явился собственной персоной обещанный проводник. Его звали Ах-Ц’иб: «Тот, кто пишет», но, судя по его облику, он не писал уже много лет, если вообще умел это делать. Старик оказался низкорослым, сгорбленным, как карлик, с лицом, сморщенным, как задница старой обезьяны, и таким же отталкивающим.
Глаза его смотрели куда-то внутрь себя, а губы шевелились беззвучно, словно он вёл диалог с невидимыми собеседниками. Одетый в лохмотья, что когда-то назывались набедренной повязкой, он производил отталкивающее впечатление, за его поясом торчал большой обсидиановый нож с выщербленным лезвием, намекающий на очевидные факты. Глаза его реально горели безумием так, что мне при первом взгляде на него даже стало не по себе.
— Это он, — сказал Кан Эк, кивнув на старика, — Чилам-Балам не обманул. Он действительно безумен, но дорогу знает.
Я подошёл к старику, тот поднял на меня мутные, выцветшие глаза и вдруг прошептал.
— Ты тот, кто разговаривал с Кукульканом. Я чую его дыхание на твоей шее.
Я невольно провёл рукой по шраму, отметине Пернатого Змея. Старик усмехнулся, обнажив беззубые дёсны.
— Идём, идём, — забормотал он, — я долго ждал. Мои кости давно хотят лечь в землю, но духи не пускают, говорят, что я должен передать знания отмеченному Кукульканом, и вот ты пришёл. — Старик повернулся и зашагал к выходу из селения, даже не оглянувшись, чтобы посмотреть, идёт ли кто за ним.
— Стой, старик! Не время идти сегодня.
— Время, именно сейчас время, или ты идёшь, или никогда не найдёшь! — обернулся старик и, на мгновение помедлив, вновь устремился вперёд. Пришлось экстренно собирать людей и следовать за ним, благо все уже давно находились рядом и ждали только команды.
Я взял с собой четверых: Кан Эка, Пончо и двух самых надёжных индейцев из отряда. Пятым стал сам Ах-Ц’иб, что ждал нас на окраине селения. Он увидел, что я не стал мешкать, и поэтому остановился, ожидая, когда добегут мои люди, и как только все собрались, он тут же устремился вперёд, а мы гуськом зашагали вслед за ним.
Ах-Ц’иб шёл впереди, ни разу не остановившись, не сверившись с солнцем, не глядя на тропу. Он просто шёл, словно его вели невидимые нити, натянутые между деревьями.
К вечеру мы углубились в такие дебри, где даже Кан Эк бывал всего несколько раз. Воздух стал тяжёлым, почти осязаемым, и пахло в нём не только прелой листвой, но и чем-то древним, давно забытым. Ах-Ц’иб вдруг остановился, поднял руку.
— Тихо, — прошептал он. — Они слушают.
— Кто? — спросил Пончо, хватаясь за винтовку.
— Духи, — ответил старик, — те, кто охраняет врата. — Он повернулся ко мне и добавил. — Завтра на рассвете подойдем к первому храму. Туда ты должен войти один. Без оружия. Иначе они тебя убьют.
— Откуда ты знаешь? — спросил я.
— Они сказали, — старик указал пальцем на темнеющую стену джунглей.
Я посмотрел туда, но смог рассмотреть только сплетение ветвей и лиан. Однако внутри меня шевельнулось странное чувство, которое я уже научился узнавать: словно древний бог Кукулькан стоял рядом. Он не говорил, но его присутствие ощущалось как лёгкий ветерок на шее. Да, казалось, что это бред, и я нанюхался влажных испарений неизвестных растений, что влияют на меня подобно дурману, но… сама обстановка такая, что поневоле поверишь не только в Кукулькана, но и в того, чьё имя не называют.
— Хорошо, — сказал я. — Будем ночевать здесь, а завтра посмотрим, одному мне входить или нет, и зачем богам бояться огнестрельного оружия?
Старик ничего мне не ответил, отвернувшись, он занялся поиском каких-то кореньев в земле. Костер мы развели небольшой, почти не дающий дыма. Ах-Ц’иб сидел у огня, бормоча что-то на языке майя, и его голос сливался с ночными звуками джунглей. Я лёг на подстилку, но сон не шёл, в голове крутились слова старика: «Без оружия, иначе они тебя убьют». Я не знал, кто такие «они» и верить ли ему, но выбора не оставалось. Собственно, «они» — это явно духи. Да, что-то я подустал от этих индейцев и джунглей, да ещё угроз от бесплотных существ, если они вообще имеются.
На рассвете мы тронулись дальше. Через два часа джунгли расступились, и перед нами вскоре открылось пустое пространство. Раньше здесь находилась площадь, а сейчас это был просто кусок сельвы, поросший травой и низкорослыми деревьями и кустарниками, что за века не смогли полностью раздробить камень, на котором и росли. В центре её возвышалась пирамида, многоступенчатая, чёрная от времени, с крутой лестницей, уходящей к вершине. Над ней, сквозь кроны деревьев, пробивались первые лучи солнца, в свете которых камни вспыхивали золотом.