Страница 38 из 82
— Не в том смысле, в каком он сказал. Но… я действительно часто смотрю на людей через функцию. Кто что делает. Какой результат приносит. Насколько надёжен. Где слабое место. Это удобно для управления. Плохо для всего остального.
— Для людей рядом?
— Да.
— И со мной вы тоже так сделали.
— Да.
Честность — странная штука. Иногда она ранит меньше, чем красивые оправдания. Потому что в оправданиях тебя как будто просят поучаствовать в обмане. А в честности хотя бы оставляют место для решения.
— Почему вы приехали? — спросила я.
— Потому что понял, что выиграл спор с вами.
— И?
— И почувствовал себя отвратительно.
— Неожиданная реакция для мужчины, который любит побеждать.
— Я люблю побеждать, когда это имеет смысл.
— А со мной?
Он посмотрел на меня прямо.
— С вами я не хочу побеждать.
У меня внутри стало тихо.
Слишком тихо.
Я взяла чашку, чтобы занять руки.
— Опасная формулировка.
— Знаю.
— Кто вас научил?
— Никто. Поэтому звучит плохо.
— Наоборот.
Он чуть нахмурился.
— Наоборот?
— Поэтому звучит честно.
Мы снова замолчали.
За окном кто-то хлопнул дверью машины, соседский кот исчез с подоконника напротив, чайник на плите тихо потрескивал остывающим металлом. Обычная жизнь продолжалась, совершенно не понимая, что за моим кухонным столом сидит мужчина, который ещё утром был для меня контрактом, проблемой, временным женихом и источником головной боли, а сейчас ел яблочный пирог и признавал свои ошибки так неровно, будто учился ходить заново.
— Я не знаю, как это делать, — сказал он вдруг.
— Что?
— Быть рядом с человеком и не превращать всё в задачу.
Я сглотнула.
— Кирилл…
— Я серьёзно. На переговорах я понимаю роли. На совете понимаю интересы. В семье хотя бы понимаю, где будут давить. С вами… нет.
— Потому что я ходячее нарушение субординации?
— Потому что вы не подстраиваетесь под мою картину мира.
— Это звучит как претензия.
— Раньше было бы претензией.
— А сейчас?
Он посмотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание. Не сильно, не драматично. Просто на секунду стало сложно притворяться, что всё это только деловой разговор о границах и коммуникациях.
— Сейчас это причина, по которой я пришёл.
Я отвела взгляд первой.
— Вы понимаете, что я не могу просто забыть сегодняшнее?
— Да.
— И что я могу завтра отказаться от всей этой публичной нейтральной позиции?
— Да.
— И что если я останусь, условия будут ещё жёстче?
— Да.
— Вы слишком легко соглашаетесь. Это подозрительно.
— Я пытаюсь не спорить первые десять секунд. Потом стало ясно, что лучше продолжить.
Я улыбнулась.
— Прогресс.
— Арина.
— Да?
Он положил вилку, как человек, который дошёл до самой трудной части.
— Научите меня.
— Чему? Не командовать официантами? Не смотреть на сотрудников как на просроченный отчёт? Не ревновать к кофе?
— Быть не идеальным женихом.
Я замерла.
Он чуть поморщился, будто сам услышал, как это прозвучало.
— Фиктивным, — добавил он быстро. — В смысле… для сделки. Для публичной истории. Я не об этом.
— А о чём?
Он медленно выдохнул.
— Научите меня быть нормальным человеком рядом с вами.
Слова повисли над столом.
Не громкие.
Не романтические в привычном смысле.
Без колец, каминов, семейных фотографий и заголовков.
Но именно поэтому они ударили сильнее.
Я смотрела на него и понимала: вот он, настоящий крючок. Не для читателей светских каналов, не для партнёров, не для совета директоров. Для меня.
Кирилл Грант, человек с короной, которую он носил так давно, что, возможно, уже не отличал её от собственной головы, сидел на моей маленькой кухне и просил научить его быть человеком.
Не победителем.
Не боссом.
Не идеальным временным женихом.
Человеком.
— Это будет дорого, — сказала я, потому что иначе могла сказать что-то слишком нежное.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Назовите цену.
— Деньги тут не помогут.
— Тогда что?
Я отодвинула тарелку и сложила руки на столе.
— Первое. Вы больше не используете честность как последний пункт после всех расчётов. Сначала говорите правду, потом строите стратегию.
— Хорошо.
— Второе. Если вам страшно, вы не называете это сделкой, риском или внешним фактором.
— Мне не бывает страшно.
Я подняла бровь.
Он выдержал паузу.
— Хорошо. Бывает.
— Прогресс прямо на глазах. Третье. Если ревнуете, говорите «я ревную», а не «это опасно для переговорного блока».
Он закрыл глаза.
— Это будет сложно.
— Никто не обещал, что нормальным человеком быть просто.
— Четвёртое?
— Не решайте за меня, где мне безопаснее.
— Даже если я вижу угрозу?
— Говорите. Предупреждаете. Объясняете. Но не ставите меня в позицию вещи, которую переставляют подальше от края.
Он кивнул.
— Пятое?
Я посмотрела на него.
— Если вы ошиблись, говорите «я был неправ» сразу. Не через ссору, Вадима, такси, Полину и пирог.
— Пирог был удачным.
— Пирог засчитывается как смягчающее обстоятельство.
— Хорошо.
Он сидел очень серьёзный.
Так серьёзно, что мне захотелось засмеяться. Не зло. Тепло. Потому что он действительно пытался запомнить. Не сыграть. Не выиграть. Не произвести впечатление.
Пытался.
— И шестое, — сказала я.
— Да?
— Мой кухонный стол не переговорная.
Он посмотрел на стол.
— Я понял.
— Поэтому перестаньте сидеть так, будто сейчас будете утверждать бюджет пирога.
И вот тогда он рассмеялся.
Тихо.
Низко.
По-настоящему.
Не почти улыбнулся, не позволил уголку рта дрогнуть, не выдал корпоративную версию веселья для ограниченного круга лиц. Рассмеялся. И я вдруг увидела, каким он мог бы быть, если бы не держал себя за горло каждую секунду.
Опасно.
Очень опасно.