Страница 64 из 68
Глава 17
Орёл взяли пятого августа.
Мы вошли туда девятого, во второй половине дня, и я до сих пор помню, как это выглядело.
Города не было.
Я потом видел много разрушенных городов, и все они были разные, а этот запомнился тем, что в нём стояли лишь стены.
Улицы читались. Можно было идти по тротуару и понимать, что идёшь именно по нему, только за стенами ничего не было. Окна, за ними небо, а между ними пустота
И запах.
Про запах я писать не буду.
- Ерофей Ильич, - окликнул Фрол, оглядываясь. - А тут люди-то есть?
- Есть.
- Дык где?
- А ты гляди под ноги, - обронил Панкратов. - Гляди, где земля утоптана.
Фрол поглядел.
Между развалинами, вдоль бывших заборов, шли тропинки. Свежие, натоптанные, местами с брошенными на грязь досками.
И над одной из ям поднимался дымок.
- Живут, - заключил старшина. - В погребах живут. Они, брат, тут два года прожили и ещё поживут.
***
Работали мы в Орле девятнадцать суток.
Об этом надо рассказать отдельно, потому что это была совсем другая работа.
Тут не было полей и не было проходов. Тут были дома.
Мы ходили по кварталам, по одному зданию за раз, и в каждом здании надо было проверить всё: подвал, лестницы, печи, дымоходы, ниши под балками, кабельные вводы и то место за косяком, куда человек кладёт руку, входя в тёмную комнату.
За девятнадцать суток мой взвод, а с первого августа у меня был уже взвод и сержантская должность, проверил сорок одно здание.
Нашли в двадцати девяти.
Больше всего в школе, где немцы держали склад: девять штук, и все девять были поставлены со злобой, наспех, при отходе.
Но самое поганое было не в школе.
Самое поганое было в третьем квартале от вокзала, в жилом доме, куда уже вернулись люди.
Их было восемь семей.
Они вернулись двадцать четвёртого числа, до нас, потому что дом стоял целый и потому что это был их дом. Мы пришли двадцать девятого, и я велел всем выйти на улицу и сидеть там, покамест мы не кончим.
Они вышли.
Просидели на улице шесть часов, на узлах, под моросящим дождём. Старухи, бабы, детей человек пятнадцать.
Мы нашли две.
Одну в подвале, у самой лестницы. Вторую - в печной трубе на втором этаже, куда я полез потому, что труба была подправлена кирпичом, а я такое уже видел на хуторе.
Когда мы вышли, к нам подошла женщина лет сорока - старшая у них, судя по всему.
- Кончили, сынки?
- Кончили, мать. Заводите людей, только детей покамест на второй этаж не пускайте, там мусор.
Она постояла.
- А чего там было-то?
- Две штуки. Одну в подвале, одну в трубе.
Женщина поглядела на дом.
- В трубе, - повторила она. - А мы вчера её топить хотели. Дров не было, так и не затопили.
Она сказала это ровным голосом, без всякого выражения.
Потом повернулась и пошла к своим.
А через минуту вернулась и сунула мне в руку что-то тёплое, завёрнутое в тряпицу.
- Возьмите.
- Не надо, мать.
- Возьмите, - велела она. - Мне вам больше нечего.
Там была варёная картошка. Три штуки, ещё горячие.
Я их отдал Прохорову, а Прохоров разделил на всех, и каждому вышло по кусочку.
***
Взвод я принял первого августа.
Двадцать шесть человек - вдвое больше, чем отделение, и это оказалось совсем другое дело.
Отделением можно командовать голосом. Ты их всех видишь, ты со всеми в трёх шагах, и ежели кто делает не так - ты подходишь и правишь
А взвод не видно.
Взвод растянут на четыреста метров, и половину времени ты не знаешь, что там делается на правом фланге.
Первые три дня я мучился и пытался всюду успеть.
На четвёртый ко мне подошёл Панкратов.
- Ковалёв.
- Слушаю, Ерофей Ильич.
- Ты чего бегаешь?
- Проверяю.
- Ага, - обронил старшина. - И как, успеваешь?
- Не успеваю.
- И не успеешь, - он сел на ящик. - Ты, брат, взвод глазами не охватишь. Тут не глядеть надо, а другое.
- Что другое?
- А ты у себя в бумаге чего писал? - Панкратов поглядел на меня искоса. - Каждый номер делает своё и не делает чужого. Помнишь?
- Помню.
- Ну так и командиров у тебя три, - он загнул пальцы. - Гурьев, Прокудин и Митрохин из третьего. Вот ты им и дай по отделению и не лезь.
- А ежели они не так сделают?
- А ежели они не так сделают, - обронил старшина. - То это твоя вина, а не ихняя. Потому что ты их не выучил.
Он поднялся.
- Ты, Петя, теперь не работаешь. Ты теперь отвечаешь. Это, брат, разные ремёсла, и второму труднее выучиться.
Я поступил так, как он сказал и с пятого августа перестал бегать, а стал делать другое. Каждое утро я работал с командирами отделений. Примерно по полчаса. А ещё каждый вечер полчаса с ними же, где мы разбирали, что вышло, что не вышло, где встали.
Через неделю взвод пошёл ровнее, чем шло отделение.
А ещё через неделю я поймал себя на том, что впервые за всё лето не знаю, где именно в эту минуту находятся мои люди.
И что мне от этого не страшно.
***
Северцев приехал в Орёл двадцать восьмого августа.
Приехал сам, без вызова, и нашёл меня во дворе разбитой типографии, где мы в тот день работали.
- Ковалёв. Отойдём.
Мы отошли.
Он был серый. Небритый - второй раз за всё время, что я его знал.
- Читайте.
Он протянул мне лист.
Машинопись, штабная бумага, аккуратный текст посередине.
«Двадцать шестого августа с. г. в г. Орёл по улице [название] произошёл взрыв в здании, занятом под общежитие рабочих железнодорожного узла. Здание разрушено полностью. Погибших - четырнадцать, раненых - двадцать три.
Здание было проверено сапёрным подразделением 14 августа с. г., признано безопасным, о чём составлен акт».
Я дочитал.
Потом прочёл ещё раз.
- Двенадцать суток, - обронил я.
- Двенадцать суток, - подтвердил Северцев.
- Кто проверял?
- Не ваши. Соседний батальон. Проверяли по всем правилам, я акт видел: подвал, чердак, лестницы, печи. Всё как положено.
- И ничего не нашли?
- И ничего не нашли. Потому что там нечего было находить четырнадцатого августа.
Он снял очки.
- Ковалёв, вы понимаете, что это?
- Понимаю.
- Скажите вслух.
Я поглядел на лист.
- Замедлитель, - обронил я. - Долгосрочный.
- Долгосрочный, - подтвердил капитан. - Я вчера всю ночь сидел с трофейным сборником. Есть такая конструкция, химическая, у нас про неё писали в мае. Предельный срок - до шести месяцев.
- Шести? - не поверил я словам собеседника.