Страница 49 из 68
Я успел подумать одну вещь - совершенно дурацкую, не к месту, и она мне потом снилась года три.
Я подумал: у него пилотка набок.
Он шёл ко мне спиной, в трёх шагах, и пилотка у него была сбита набок, как всегда, и держалась на честном слове и на оттопыренном ухе, и я подумал, что надо ему сказать, чтоб поправил.
И не сказал.
Взрыв был маленький.
Вот что я хочу сказать, и это единственное, что я тогда успел подумать: он был совсем маленький.
Тише, чем на хуторе. Тише, чем на нейтралке. Такой негромкий, будто в двадцати шагах кто-то хлопнул в ладоши.
Меня толкнуло в лицо горячим.
Я лежал секунды две.
Потом пополз.
Гриша лежал на боку, поперёк полосы.
Больше я об этом писать не буду.
Скажу только, что он был жив ещё минуты полторы, и что он не кричал, и что глаза у него были открыты, и он ими смотрел, и я держал его за плечи и говорил ему, что сейчас Женя придёт, что сейчас, вот сейчас, погоди.
Он ничего не сказал.
Он смотрел, а потом перестал.
Через сорок секунд рядом оказался Панкратов.
Он посмотрел, потом присел на корточки и положил руку Грише на глаза, закрыл их и убрал руку.
- Петя, - обронил он.
Я не ответил.
- Петя. Три минуты.
Я поднял голову.
- Три минуты, - повторил старшина очень спокойно. - Четвёртый ряд не пройден. Пехота выходит в четыре.
Я смотрел на него.
- Встань, - велел он. - Встань и работай.
- Ерофей Ильич...
- Встань, Ковалёв.
Он взял меня за плечо и потянул вверх - не рывком, а ровно, как поднимают мешок.
- Слушай меня. Ты сейчас встанешь и пройдёшь четвёртый ряд. Не потому, что я велю, а потому, что за гребнем полтораста человек, и они через три минуты пойдут.
- Я не могу.
- Можешь.
- Ерофей Ильич, у меня руки...
- А ты гляди на руки, - обронил он. - Не на него гляди, а на руки. Ты руки видишь?
Я посмотрел на свои ладони.
Они были в глине и не тряслись.
- Вижу.
- Ну и работай ими, - Панкратов отпустил моё плечо. - А голову покамест отложи. Голова тебе завтра понадобится, а нынче она тебе только мешает.
Мы прошли четвёртый ряд за одиннадцать минут.
Одиннадцать вместо четырёх - то есть с опозданием на семь, и пехота стояла эти семь минут на исходном, и никто с меня за них потом не спросил.
Я работал в трёх метрах от него.
Прошёл полосу до конца, поставил вешки, обвязал створ белым, доложил Бабичеву: проход готов, шесть метров, вешки поставлены.
И только потом сел.
Пехота прошла в четыре двенадцать.
Их было человек полтораста, и они шли по нашему проходу в колонну по два, быстрым шагом, и последние бежали.
Я сидел в трёх метрах от створа и смотрел, как они идут.
Один из них - молодой, с ППШ на груди - на ходу споткнулся о что-то в темноте, выругался и оглянулся.
И увидел.
Гриша лежал у самой кромки, накрытый плащ-палаткой, которую кто-то принёс, покамест я работал.
Боец сбавил шаг.
- Это чего? - спросил он у меня.
- Сапёр наш. Час назад.
Он постоял секунду, потом кивнул - коротко, как кивают знакомому на улице и побежал догонять своих.
Больше никто из полутораста человек ничего не спросил.
И это, я думаю, правильно. У них своя работа была, и до неё оставалось четыреста метров.
Хлыстов подошёл, постоял рядом и опустился на землю.
Он ничего не спрашивал.
Просидел так минут двадцать, потом достал кисет, свернул две самокрутки, одну прикурил, вторую протянул мне.
- Я не курю, Витя.
- Знаю. Возьми.
Я взял и держал её в пальцах, покамест она не размокла.
- Ковалёв.
- Ну.
- Ты сейчас чего думаешь?
- Ничего.
- Врёшь, - обронил Витюха спокойно. - Ты думаешь, где ты просчитался.
Я не ответил.
- Не думай нынче, - велел он. - Нынче не надо. Нынче ты себе такого надумаешь, что потом три года разгребать.
- А когда надо?
- Через день. Или через два, - он затянулся. - Я, Ковалёв, после Сашки Черных четыре дня думал, чего я не так сделал. И надумал, что я его послал. А потом узнал, что не я его посылал, а Гурьев, и я тогда в тот день вообще на кухне был.
Он выпустил дым.
- Так что ты погоди. Ты сперва узнай, как оно было, а потом уж вини.
- Я знаю, как оно было.
- Не знаешь, - Хлыстов повернулся ко мне. - Ты, может, и знаешь, а покамест не проверил. Ты завтра пойди и проверь.
- А ежели окажется, что я?
- А ежели окажется, что ты, - обронил Витюха. - Тогда тем более надо знать. Потому что тогда ты будешь знать, чего именно нельзя.
***
Отделение я собрал в тот же день, в полдень.
Собрал за землянкой, всех семерых, и стоял перед ними минут пять, не зная, с чего начать.
Они ждали.
Прокудин глядел в землю. Тагир - на меня, не мигая. Прохоров держал тетрадь и мял её углы. Ливенские - вернее, теперь уже двое ливенских, Фрол и Кузьма, - стояли плечом к плечу и переминались.
- Я вам сейчас скажу, как оно было, - начал я. - И скажу как есть, потому что вы всё равно узнаете, а от чужих узнавать хуже.
- Товарищ командир отделения, - подал голос Прокудин. - Может, не надо?
- Надо, Иван Гаврилыч.
И я рассказал.
Про счётчик в голове. Про двадцать пять минут и два ряда. Про то, что решил, будто пройду. Про девять минут вместо тридцати.
Они слушали молча.
Когда я кончил, минуту стояла тишина.
- Товарищ командир отделения, - заговорил наконец Фрол. - А зачем вы нам это?
- Затем, что вы завтра пойдёте работать. И у вас у каждого в голове когда-нибудь встанет такой же счётчик.
- И чего делать?
- Говорить вслух, - ответил я. - Ежели чувствуешь, что торопишься, скажи об этом соседу. Вслух. Соседу, а не себе.
- А ежели он тоже торопится?
- Тогда вы оба остановитесь.
Кузьма поскрёб затылок.
- Мудрёно, - обронил он. - А ежели командир велит?
- Тогда скажи командиру.
- Дык он же командир!
- Кузьма, - я поглядел на него. - Ежели бы девятого кто-нибудь из вас мне сказал: Ковалёв, ты частишь, - я бы остановился.
- Дык мы ж не видели.
- Вот и глядите теперь.
Прохоров вдруг поднял руку, как в школе.
- Товарищ командир отделения. Я в тетрадь запишу?
- Что запишешь?
- Ну вот это. Что надо вслух говорить.
Я подумал.
- Запиши, Миша.
***
Я нашёл её.
Не сразу - на следующий день, когда поле уже сняли целиком и когда по нему можно было ходить в открытую.
Я вернулся на свою полосу и прошёл её ещё раз. С щупом. Медленно.