Страница 48 из 68
Глава 13
В ночь на девятое нас подняли в час.
Пехота готовила контратаку, и к четырём утра нужен был проход в собственном минном поле - в том самом, майском, поставленном ещё по шнуру, без формуляра, «по памяти взводного».
Взводный, который его ставил, погиб пятого июля.
- Схема есть? - спросил я.
Бабичев поглядел на меня.
Он к тому времени постарел лет на десять. Забинтованная кисть у него гноилась, он её не берёг, и рука висела.
- Нет схемы, Ковалёв.
- Совсем?
- Совсем. Я у писаря спрашивал, я в штабе спрашивал. Есть отметка в журнале: «поставлено четыре тысячи двести». И всё.
- А кто ставил?
- Второй взвод. Из тех, кто ставил, живых четверо. Я их всех троих опросил, четвёртый в санбате.
- И что?
- И то, что один говорит - четыре ряда, второй говорит - пять, а третий вообще не помнит, потому что он тогда ящики носил, - Бабичев потёр глаза здоровой рукой. - Вот такая у нас схема, Ковалёв.
Больше он не сказал ничего...
***
Мы приехали на место в половине второго.
Поле было широкое - метров триста по фронту, и в темноте оно выглядело как обыкновенный луг.
Проход требовался шириной шесть метров. Срок - четыре утра.
Два с половиной часа.
- Не успеем, - обронил Панкратов.
Он сказал это спокойно, как факт, - так говорят «дождик собирается».
- Надо успеть.
- Петя. Три ряда вслепую за два часа - это по нормативу вчетверо больше. Ты сам считал.
- Считал.
- Так и скажи.
Я стоял и смотрел на поле.
И знаете, что было самое поганое?
Что я действительно мог сказать. Мог пойти к Бабичеву и доложить: не успеваем, докладывайте наверх, сдвигайте срок. Он бы доложил. Может, сдвинули бы, может, нет.
Но за гребнем стояла пехота, которой в четыре ноль-ноль идти вперёд. И ежели прохода не будет, они пойдут по нашему полю.
По нашему. По майскому. По тому, которое ставили «побыстрее» и которое никто не записал.
- Работаем, - велел я и никто на меня даже косо не посмотрел.
***
Работали в шесть щупов.
Я, Хлыстов, Гурьев, Гриша, Прокудин и один из новых, фамилию которого я, к своему стыду, не помню до сих пор. Помню только, что он был из Тамбова и что у него не хватало переднего зуба.
Шесть полос, по метру каждая, рядом, параллельно.
Я взял себе левую крайнюю.
- Слушать сюда, - велел я перед началом. - Идём в линию. Никто никого не обгоняет. Ежели кто упёрся - все стоят, покамест он не разберётся.
- Дык время же! - не выдержал Гурьев.
- Иваныч, ежели мы растянемся, то первый уйдёт вперёд и его никто не прикроет. И ежели у него рванёт - накроет соседа.
- Понял, - буркнул он.
- И вот ещё. Считать вслух. Каждый десятый метр - вслух, чтоб все слышали, кто где.
Первый ряд пошёл легко.
Слишком легко, и это надо было заметить, а я не заметил.
Земля была сухая, утоптанная, щуп шёл в неё коротко и отдавал звонко, и каждая мина отзывалась так отчётливо, что её нельзя было пропустить.
За сорок минут я снял семь штук и ни разу не остановился больше чем на минуту.
- Гладко идёт, - обронил рядом Прокудин.
- Гладко.
- Оно, товарищ командир отделения, когда гладко идёт, я завсегда пугаюсь.
- Почему?
- А потому, что кладка гладко не идёт, - отозвался печник, не переставая работать. - Кладка завсегда где-нибудь упрётся: то кирпич битый, то раствор густой, то хозяин над душой стоит. А ежели всё гладко - стало быть, я чего-то не заметил.
Я тогда пропустил это мимо ушей.
К трём ночи мы прошли первый ряд и половину второго. Сняли двадцать одну штуку.
К половине четвёртого - второй ряд весь.
Оставался третий и четвёртый.
Двадцать пять минут.
И вот тут во мне что-то переключилось.
Я это помню очень отчётливо, потому что потом разбирал по секундам сотню раз.
До половины четвёртого я работал как положено: медленно, ровно, с проверкой. А в половине четвёртого посмотрел на часы, увидел двадцать пять минут - и внутри у меня встал счётчик.
Не страх. Не паника. Именно счётчик: двадцать пять минут, два ряда, двадцать четыре метра, значит, метр в минуту.
А метр в минуту щупом не проходят.
И вместо того чтоб сказать это вслух - Панкратову, Бабичеву, кому угодно, - я решил, что пройду.
Я и правда так решил. Сознательно, за полсекунды, лёжа в мокрой траве.
Что я - пройду.
Потому что я за месяц ни разу не ошибся. Потому что я нашёл погреб под дорогой. Потому что я умею то, чего тут не умеет никто, и потому что ежели кто и может пройти метр в минуту, то это я.
Вот из этого всё и вышло.
Не из усталости и не из спешки.
Из того, что я себе поверил.
- Ковалёв! - Бабичев подошёл к самому краю поля и присел на корточки. - Как?
- Два ряда есть. Ещё два.
- Двадцать минут.
- Знаю.
Он посмотрел на светящийся циферблат.
- Ковалёв, я не могу сдвинуть. Там артиллерия по графику, там в четыре ноль пять начинается.
- Понял.
- Ты понимаешь, что ежели проход не будет готов, они всё равно пойдут?
- Понимаю.
Он ушёл.
Дальше я расскажу очень точно, потому что помню каждое движение.
Третий ряд шёл по неглубокой ложбинке, в которой стояла вода - не лужа, а просто сырость, и грунт был вязкий.
Вязкий грунт - это плохо. Щуп в нём идёт мягко, и разницы почти не чувствуешь. Всё отдаёт одинаково.
Я прошёл свою полосу до конца ряда.
Прошёл за девять минут.
За девять. Двенадцать метров вязкого грунта за девять минут, четыре пальца между тычками - я тогда искренне верил, что делаю четыре пальца.
Я поднялся на колени и посветил вбок синим фонариком.
Слева от меня Хлыстов ещё работал. Справа Гриша заканчивал свою.
- Готово? - окликнул я.
- Есть, - отозвался Гриша.
- Витя, у тебя как?
- Ещё метр остался, я его добью.
- Гаврилыч?
- Иду, товарищ командир отделения, иду, тут камень попался.
Я посмотрел на часы.
Четыре минуты.
И вот тут я сказал то, что сказал.
- Гриша. Иди по моей, к началу, тащи вешки. Ставим створ.
Он ответил:
- Ага.
И пошёл.
Пошёл не ползком.
Пошёл на ногах - потому что полоса была проверена, потому что по проверенной полосе ходят на ногах, потому что мы всегда так делали, потому что за два месяца я его этому научил.
Он пошёл по моей полосе. По той, которую я только что прошёл сам.
Шёл спокойно и быстро, потому что оставалось четыре минуты и надо было тащить вешки.
Он сделал девять шагов.