Страница 39 из 68
- А с шестой страницей им придётся сперва оспорить арифметику.
Крутов долго молчал.
Потом придвинул к себе чистый лист и что-то на нём записал - коротко, две строчки и я не смог разглядеть, что именно он написал.
- Идите, - обронил он.
***
Второго июля я отнёс её Зотову.
Комбат читал двадцать минут.
Читал молча, шевеля губами, ведя по строчкам толстым пальцем, и один раз вернулся на страницу назад.
Потом положил и посмотрел на меня.
- Кто писал?
- Красноармеец Прохоров. Под мою диктовку.
- Почему не сам?
- Рука плохая.
Зотов хмыкнул, но настаивать не стал.
- Складно, - обронил он. - Даже слишком складно, я бы так сказал.
Он постучал по бумаге ногтем.
- Цифры где?
- На седьмой странице. И на восьмой.
Он перелистнул.
И замолчал минуты на две.
- Это откуда? - спросил наконец, не поднимая головы.
- Красноармеец Прохоров вёл. С двадцать первого июня.
- По чьему приказу?
- Ни по чьему.
Зотов долго глядел в таблицу.
- Ковалёв, - обронил он. - Ты понимаешь, что тут написано?
- Понимаю.
- Тут написано, что у тебя в отделении на одного выбывшего приходится две тысячи четыреста поставленных мин. А в остальных - сто девяносто.
- Так точно.
- В двенадцать раз, - проговорил комбат. - В двенадцать, Ковалёв.
Он закрыл папку и положил на неё обе ладони.
- Приходи четвёртого. Я подумаю.
Я поднялся и был уже у двери, когда он окликнул.
- Ковалёв.
- Я.
- Прохоров твой - он какого года?
- Двадцать пятого, товарищ майор.
- Восемнадцать, стало быть, - Зотов помолчал. - Ты его на поле не пускай.
- Он и не ходит. Он считает.
- Вот пущай и считает, - произнес комбат. - У меня в батальоне двести человек, и из них считать умеет один. Ты это учти.
***
Четвёртое пришло. Только было уже совсем не до цифр.
А в ночь на третье я вышел на нейтралку.
Не то чтоб по приказу - приказ был обычный, Бабичев отправил нас проверить и подновить свой передний край. Но пошёл я сам, хотя мог послать Гурьева и лечь спать.
Пошли трое: я, Гриша и Хлыстов.
Ночь стояла тихая. Слишком тихая для начала июля. Даже дежурный пулемёт молчал, и от этого молчания между лопаток шёл холодок.
Мы прошли своё поле, проверили, поправили в двух местах просевший грунт и уже собирались назад.
И тут Гриша поднял руку.
- Стой, - шепнул он.
Мы легли.
- Чего?
- Слушай.
Я слушал.
Сперва не слышал ничего, кроме собственного сердца и комара, зудевшего у самого уха.
Комара я прихлопнул - тихо, ладонью о шею, без размаха и Гриша тут же зашипел:
- Не бей! Ты чего? Хлопки далеко слыхать!
- Он мне в ухо лезет.
- Пущай лезет! Ты дыши через раз и терпи!
Я стал терпеть.
И вот тогда, перестав хлопать и начав слушать по-настоящему и услышал.
Оттуда, с немецкой стороны, шёл звук.
Очень тихий и очень характерный. Короткий шорох. Пауза. Три негромких скребка - будто ножом по земле, вкруговую. Пауза. Опять шорох.
Я знал этот звук.
Я его сам издавал каждую ночь последние две недели.
- Копают, - прошептал Хлыстов. - Окопы, что ль, роют.
- Не окопы.
- А чего? Ковалёв, ты не темни, ты говори.
- Витя, погоди. Мне послушать надо.
Я лежал и слушал минут пять.
Звук шёл не из одной точки. Он шёл полосой - растянуто, метров на двести или триста вдоль фронта, с интервалами. И в этих интервалах была система.
Больше того: интервалы были одинаковые.
Шорох, пауза, три скребка, пауза, шорох и следующий на том же расстоянии. Как будто вдоль всего переднего края расставили людей через равные промежутки и каждому дали одинаковую работу.
Так делают, когда работают по разметке.
А по разметке работают, когда работа спланирована заранее и когда её надо кончить к сроку.
- Петь, - выдохнул Гриша. - Они по линии идут. Ровненько, слева направо.
- Идут.
- Так они ж... - Он запнулся. - Они ж на своём поле. Оно ж ихнее.
- На своём.
- Дык зачем?
Хлыстов приподнялся на локте.
- Ставят, что ли? Подновляют?
- Нет, Витя. Ставят иначе.
- Как иначе?
- Когда ставят, сперва копают, потом кладут. Копают дольше, а кладут скоро, - я прислушался ещё раз, чтоб не ошибиться. - А тут наоборот. Тут сперва долго скребут вокруг, а потом коротко тянут.
- И чего это значит?
Я лежал в мокрой траве и смотрел в темноту, где в трёхстах метрах от меня чужие сапёры на четвереньках, вслепую, тихо и очень аккуратно вынимали из земли собственные мины.
И думал о том, что месяц назад я бы этого не различил.
Что месяц назад я бы услышал «шуршит» - и всё. И что различаю я это сейчас исключительно потому, что сам две недели подряд, каждую ночь, делал ровно то же самое и слушал, как это звучит.
Гриша меня научил слушать землю. А я, оказывается, выучился слушать чужую работу.
- Снимают, - обронил я.
- Дык зачем им своё-то снимать?
Я не ответил.
Потому что ответ был один-единственный, и произносить его вслух в мокрой траве, в шестидесяти метрах от чужого переднего края, мне почему-то не хотелось.
- Витя, - велел я. - Бегом к Бабичеву. Прямо сейчас, не оглядываясь.
- Дык ты хоть скажи, чего доложить!
- Доложи, что немец снимает свои мины перед своим передним краем. И что снимает не в одном месте, а полосой, и с ровными промежутками.
Хлыстов задом отполз на два метра и вдруг замер.
- Ковалёв.
- Ну?
- Свои мины перед своим передним краем снимают, когда через них идти собрались.
- Беги, Витя.
Он пополз.
А Гриша остался лежать рядом, и я слышал, как он часто-часто дышит.
- Петь, а много их там? Ты по звуку прикинь, ты ж считать умеешь.
- Восемь мест слышу отчётливо, в каждом по двое. А сколько дальше - не скажу, дальше не слыхать.
- Дык шестнадцать! - он завозился в траве. - Это ж целый взвод ихний вылез! А когда они пойдут-то?
- Не знаю, Гриша. Этого нам никто не скажет.
Он помолчал.
- Петь, а мы успеем чего-нибудь?
Я лежал и глядел в темноту, откуда шли шорох, пауза и три скребка.
- Не знаю, Гриша, - ответил я. - Мы успеем доложить. А дальше не от нас все зависит.