Страница 37 из 68
Вторая половина письма Северцева. Написано от руки, мелко, узкими строчками, тем же почерком, каким он подписывал ящики.
«Тов. майор, в случае если т. Ковалёв по каким-либо причинам не может быть откомандирован, прошу обязать его в срок до 10 июля изложить письменно порядок производства работ, применяемый им в отделении, с указанием распределения обязанностей, норм времени и способа ведения формуляра. Изложенное намерен доложить начальнику инженерных войск армии».
Я поднял голову.
- Он знал, что я откажусь. Он эту половину письма заранее написал, до ответа.
Зотов хмыкнул.
- Он умный, Северцев. Он ещё в апреле мне говорил, что мы не так работаем. Приехал, посидел два дня, поглядел и сказал.
- А вы?
- А я его послал, - обронил комбат просто. - Не грубо, вежливо. Сказал: товарищ капитан, дайте мне людей, сроки и бумагу - и я вам буду работать хоть по-научному, хоть с оркестром.
- А он?
- А он сказал, что бумагу даст, - Зотов невесело усмехнулся. - И дал, между прочим. Двадцать листов прислал в мае, я их писарю отдал.
Он побарабанил пальцами по столу.
- Пиши, - велел он. - Только я тебе сразу скажу, чтоб ты потом не обижался и за спиной меня не костерил.
- Слушаю.
- Я это не подпишу.
Я молчал.
- Не потому, что не согласен, - продолжал Зотов. - А потому, что ежели я под это подпишусь, то первый вопрос ко мне будет не «как хорошо придумано», а «а раньше вы, товарищ майор, чем занимались?». И второй вопрос: «Отчего у вас в батальоне месяц работали неправильно и вы наверх не доложили?»
Он развёл руками - большими, красными, с толстыми пальцами.
- Понимаешь механику?
- Понимаю, - и я правда понимал.
- Вот и хорошо, - он встал. - Напишешь - принесёшь. Я прочитаю. Дальше поглядим.
- На что поглядим, товарищ майор?
Он посмотрел на меня сверху.
- На цифры.
Он обошёл стол и остановился напротив.
- Ты мне вот что принеси, Ковалёв. Не рассуждения. Рассуждений наверху своих девать некуда, там на каждое твоё рассуждение три готовых лежит. Ты мне принеси две недели по своему отделению и две недели по любому другому. Рядом. В столбик.
- Понял.
- Тогда, - обронил Зотов. - Тогда я, может, и подпишу. Цифру наверху читают. Цифру нельзя переспорить, её можно только перепроверить, а перепроверять никто не любит, потому что для этого работать надо.
Крутов проводил меня до улицы.
Мы вышли из погреба на свет, и он остановился, щурясь и доставая папиросы.
- Ковалёв.
- Я.
- Вы понимаете, что вы сейчас сделали?
- Отказался от перевода.
- Вы отказались от перевода в штаб армии за неделю до наступления, - он прикурил, прикрывая ладонью. - Я за два года службы такого не видел ни разу. Люди в тыл зубами рвутся. У меня, между нами говоря, половина работы из этого и состоит: разбирать, кто как рвётся и какими способами.
- Я не в тыл рвусь.
- Я заметил, - он выпустил дым в сторону. - И вот это для меня, честно сказать, страннее всего остального. Страннее ваших рук, ваших слов и вашего почерка.
Я промолчал.
- Ковалёв, - Крутов посмотрел на меня. - Я вам сейчас скажу одну вещь, а вы её не повторяйте.
- Слушаю.
- Я про вас думаю уже три недели, - он затянулся. - И у меня две версии. Первая: вы очень способный мальчик, которого крепко приложило и у которого от этого что-то в голове сдвинулось в хорошую сторону. Такое бывает, я в книжках читал.
- А вторая?
- А вторая мне не нравится, - произнес он. - И я её вам не скажу.
Он бросил папиросу и растёр каблуком.
- Идите. Пишите свою бумагу.
***
Писать я сел в тот же вечер и сразу упёрся.
Разложил северцевскую бумагу на перевёрнутом ящике, взял карандаш - и понял, что не могу.
Дело было не в пальцах. Пальцы к тому времени зажили, ногти отросли, распухший сустав сгибался.
Дело было в почерке.
Схему я нарисовать мог. Они все чертят по-разному, там это в глаза не бросается. Закорючку под протоколом накорябать мог. А три-четыре страницы связного текста - это уже документ, и документ пойдёт в инженерный отдел армии, а копия ляжет в батальоне.
И рядом, в моём деле, лежит заявление из елецкого военкомата от сентября сорок второго.
Крутов сравнит.
Он не удержится. Он не сможет не сравнить, у него профессия такая, и он мне только что честно сказал, что у него две версии.
Я просидел над чистым листом полтора часа.
Потом позвал Прохорова.
Мишка пришёл, поправляя очки, и остановился в двух шагах, как всегда.
- Товарищ командир отделения?
- Садись.
Он сел на землю, подобрав ноги.
- Миша, ты сколько классов кончил?
- Десять.
- Почерк хороший?
Он растерялся.
- Ну... учительница хвалила. Мария Антоновна. Она говорила: Прохоров, у тебя рука поставлена, тебе бы в чертёжники.
- Покажи.
Он взял карандаш и вывел на клочке: «Прохоров Михаил Сергеевич».
Красиво вывел. Ровно, с наклоном, с той школьной чистотой, которая была у людей, учившихся до войны по прописям.
- Отлично. Будешь писать.
- Чего писать?
- Всё. С сегодняшнего дня и, ежели повезёт, долго.
Я подвинул к нему листы.
- Я говорю, ты записываешь. Говорю я не всегда складно - складывай сам. Ежели не понял, переспрашивай сразу, не жди, покамест я договорю.
Прохоров посмотрел на бумагу - настоящую, белую - и осторожно потрогал её пальцем.
- А почему не сами?
Тут я решил не врать.
- Потому что рука у меня плохая. А бумага пойдёт в штаб армии. Там на кривой почерк глядят раньше, чем на смысл.
Он подумал.
- Понял, - Мишка снял очки, подышал на них и протёр подолом. - Диктуйте.
И не спросил больше ничего.
Он вообще, я потом заметил, был единственным человеком во всём батальоне, который никогда не спрашивал «а почему вы». Он спрашивал только «а как правильно».
Писали мы четыре вечера.
Оказалось, что это куда труднее, чем я думал. Одно дело делать, другое - объяснить словами, что именно ты делаешь и почему.
- «Работы производить методом раздельным», - диктовал я. - Записал?
- Записал.
- «Сущность метода: каждый номер расчёта выполняет одну операцию и не выполняет других». Точка.
- Погодите, - Прохоров грыз карандаш. - Товарищ командир отделения, а ежели проверяющий спросит - почему? Так же ведь дольше выходит, покамест все свои операции сделают.
- Кто спросит?
- Ну кто читать будет. Он же не дурак, он же первым делом спросит: а почему нельзя, чтоб каждый всё делал? Так же быстрее.