Страница 29 из 68
Я взял прутик и нарисовал на земле восемь палочек.
- Гляди. Ежели ставить будут восемь человек, из которых семеро не умеют, - сколько за ночь будет случаев, когда чьи-то неумелые руки лезут туда, куда не надо?
Прокудин посчитал глазами.
- Восемь, - определил он. - Да не по разу, а по многу разов. На каждую штуку по разу.
- На каждую штуку по разу, - подтвердил я. - Четыреста штук - это восемь человек, помноженных на... - Я махнул рукой. - Много, короче.
- А ежели один?
- А ежели ставит один, который умеет, - тогда возможность одна. Одна на всё отделение, и она у меня в руках.
Прокудин долго молчал, глядя на мои палочки.
Потом присел на корточки и провёл по земле пальцем - рядом с моими палочками, свою черту.
- Мы так на кладке делаем, - обронил он. - На большой кладке, ежели артелью. Один месит, один подаёт, один кладёт. Класть даём одному, самому рукастому.
- Почему?
- А потому, что ежели все класть будут, то шов пойдёт разный. У всякого рука своя, и это видать, - он поднял голову. - А тут, стало быть, у нас шов - это жизнь.
- Стало быть, так.
Печник посидел на корточках, глядя на палочки.
- Хитро, - заключил он наконец.
- Не хитро, Иван Гаврилыч. Просто.
- Просто, - согласился он. - Простое-то оно завсегда хитрее всего. Я, знаете, тридцать лет печи кладу, и самое трудное в них - не свод и не дымоход. Самое трудное - под. Он же ровный, чего в нём хитрого. А вот попробуй его ровно сделать.
Панкратов, всё это время стоявший за моей спиной у угла землянки, повернулся и ушёл, не сказав ни слова.
***
Вышли в половине одиннадцатого.
Первые полчаса были - хоть плачь.
Прокудин копал не там, где надо, потому что шнур ему было плохо видно. Ливенские путались под ногами и один раз наступили ему на руку. Тагир принёс ящик и поставил его так, что через него чуть не грохнулся Гриша. Прохоров дважды сбился со счёта и один раз уронил карандаш в темноте, и мы искали его вчетвером минуты четыре, потому что второго не было.
- Товарищ командир отделения, - шептал он в отчаянии, шаря по траве. - Товарищ командир отделения, я его найду, вы не думайте, я счас...
- Найдёшь.
- А ежели не найду?
- Тогда будешь зарубки на палке делать.
- Дык у меня палки нету!
- Миша, - не выдержал я. - Ты карандаш ищи, а не разговаривай.
Карандаш нашёл Тагир.
Он ничего не сказал, просто подошёл, наклонился и поднял его из-под ноги Прохорова, где тот лежал всё это время.
Хлыстов, проходивший мимо со своим отделением, остановился и с наслаждением поглядел на это безобразие.
- Ковалёв, - окликнул он громким шёпотом. - Ты чего это, артель открыл?
- Открыл.
- И как называется? «Красный лапоть»?
- Пока не придумал.
- Ты придумай, я в пай войду, - он присел рядом на корточки. - Слышь, а работать-то когда начнёшь? А то до утра-то недолго осталось.
- Работаю.
- Ага. Вижу, - он поднялся, отряхнул колени. - Ну, бог в помощь. Ты хоть норму дай, а то Гурьев на тебя такое напишет, что до Москвы дойдёт.
И ушёл, посмеиваясь.
***
К полуночи мы приладились.
К часу ночи это уже была работа.
Я до сих помню тот ритм. Прокудин впереди - шорох, три коротких удара лопатой, шорох, «готово». Я на коленях - руки, земля, полминуты, «дальше». Гриша сзади - шелест, шлепок ладонью, «есть». Прохоров бормочет цифру себе под нос.
И над всем этим - тёплая ночь, донник, комары, редкие ракеты слева и дежурный пулемёт, который бил куда-то в сторону раз в двадцать минут.
Мы вошли в темп.
Есть такая штука - темп. Это когда перестаёшь считать время. Ты делаешь одно и то же движение, оно уже не требует головы, и голова освобождается.
К часу ночи я перестал глядеть на руки.
Руки работали сами: ладонь в лунку, проверить дно на камень, поставить, придержать, отпустить. Прокудин копал ровно и с одинаковой глубиной - я через полсотни штук перестал проверять за ним дно, потому что он ни разу не сделал мельче или глубже.
Печник, ежели он настоящий печник, вообще человек полезный. У него в руках сидит мерка. Он тебе на глаз положит кирпич с точностью до миллиметра и не поймёт, чему ты удивляешься.
- Гаврилыч, - окликнул я на сотой. - Ты глубину чем меряешь?
- Дык рукой.
- А как?
- Обыкновенно, - он не переставал копать. - Я лопату до сих вот пор загоняю, до этого места на черенке. Она у меня об это место потёрлась, я по ней и гляжу.
- Ты её нарочно потёр?
- Не-е. Само.
Я посветил на его лопату - не фонарём, спичкой, прикрыв ладонью.
На черенке действительно был потёртый поясок. Ровный, аккуратный, вытертый большим пальцем за две недели.
- Гаврилыч.
- Ну?
- Ты завтра ливенским покажи это место. И вели им свои так же пометить.
- Дык у них само потрётся.
- За две недели потрётся. А им завтра копать.
Прокудин подумал.
- Верно, - согласился он. - Я им ножом надрежу.
За ту ночь я передумал больше, чем за все три недели до неё.
Про то, что вся эта война устроена как громадная стройка, на которой прораб орёт «давай-давай», а техника безопасности написана кровью и никем не читана.
Про Северцева и его «удобное для нас с вами кладут».
И про человека с буквой «Н», который в марте сидел в кирпичном погребе, писал углём на своде красивые готические буквы и совершенно точно знал, что их прочтёт кто-то вроде меня.
Около двух ко мне подполз Гриша.
Он к тому времени приладился так, что успевал за мной с запасом, и от избытка времени начал скучать.
- Петь.
- Ну?
- А чего мы всё одно и то же ставим?
- В смысле?
- Дык у нас в ящиках все одинаковые. Дощатые. А у немца, ты говорил, разные бывают.
Я приостановился.
- Ты откуда знаешь, что я говорил?
- Дык вы со старшиной в овражке говорили, а я рядом сидел, - отозвался он безмятежно. - Я всё слыхал. Про тарелку слыхал и про прыгающую.
- И чего ты понял?
- А то и понял. Ежели у них разные, а у нас одинаковые, - стало быть, они выбирают, а мы нет.
Я лёг на бок и посмотрел на него.
Восемнадцатилетний деревенский парень, четыре класса, всё богатство - пилотка набок и облупленный нос.
- Гриша, а на что оно им, выбирать-то? Мина она и есть мина.
- Ну как зачем, - он завозился, устраиваясь. - Ты вот когда рыбу ловишь, ты ж не на всякую одну наживку кладёшь. На карася одно, на щуку другое. А ежели у тебя одна наживка на всё - ты и наловишь чего попало.
- Складно.
- Дык это ж не я придумал, - смутился он. - Это дед мой говорил.