Страница 27 из 68
Глава 8
Отделение мне выдали через день после того, как уехал Северцев.
А накануне был Крутов.
Он вызвал меня вечером, и на этот раз в избе горела лампа и на столе лежал развёрнутый лист.
- Ковалёв. Ваша бумажка с надписью при вас?
Я достал.
Она к тому времени истрепалась на сгибах, и химический карандаш кое-где смазался, но буквы были видны.
Крутов развернул её, разгладил ладонью, придвинул лампу и склонился.
Читал минуты три.
Потом откинулся на табурете и посмотрел на меня по-новому.
- Вы это срисовали в темноте, при фонарике, буква в букву? Не зная ни языка, ни шрифта?
Я поглядел на обёртку у него под ладонью.
- Я их не читал, товарищ старший лейтенант. Я их рисовал. Оно как орнамент на наличнике: петелька, наклон, где толще, где тоньше. Читать не надо, надо только не спешить.
Крутов побарабанил пальцами по столешнице.
- Тут ни единой ошибки, - обронил он. - Это, вообще-то говоря, невозможно. Человек, когда срисовывает незнакомые буквы, всегда что-нибудь упрощает. Всегда, без исключений. У меня писарь три года дела ведёт, так он и то в чужой фамилии букву съедает.
- Я не упрощал.
- Я вижу, что не упрощали. - Крутов накрыл бумагу ладонью. - Я про то, что это странно, а не про то, что плохо.
Я молчал.
Он вздохнул, придвинул лампу и взял чистый лист.
- Ладно. Три строки. Пишу по-русски, как есть, вы меня не судите строго - я в институте два года немецкий учил и всё позабыл, а восстанавливал по трофейным бумагам.
Он обмакнул перо.
- Первая строка: «Дорога в порядке».
Перо скрипело.
- Вторая: «Не для первого».
Он остановился.
- Третья, - обронил он.
- Что там?
Крутов дописал и повернул лист ко мне.
Я прочёл.
«Для второго, который поверит первому».
В избе было очень тихо. За окном кто-то шёл по улице и негромко насвистывал, и свист удалялся.
- Дальше дата, - проговорил Крутов. - Девятое марта. И буква.
- «Аш».
- «Аш», заглавная. С росчерком.
Он забрал лист обратно, сложил вчетверо и убрал в папку с тесёмками.
- Ковалёв. Об этом - никому. Ни старшине, ни Соловьёву, ни лейтенанту. Капитану Северцеву я сам скажу, по своей линии.
- Есть.
- Вы поняли, почему?
Я подумал.
- Потому что ежели по батальону пойдёт разговор, что у немцев есть особенный какой-то минёр, - люди начнут бояться его. А бояться надо мин.
Крутов долго на меня смотрел.
- Идите, - обронил он наконец. - Спать идите, на вас глядеть страшно.
Я был у двери, когда он окликнул:
- Ковалёв.
- Я.
- «Для второго, который поверит первому». - Крутов положил перо и придвинул лампу. - Вам эта фраза ничего не напоминает?
- Про хутор напоминает.
- И мне про хутор, - он побарабанил по папке. - А только я, знаете, весь вечер сижу и думаю, что она шире. Что она вообще не про хутор.
- А про что?
- Не знаю, - признался Крутов. - Про нас, наверное. Про то, как у нас всё устроено. Идите.
***
Сперва был приказ по батальону.
Зачитывали на опушке, повзводно. Бабичев читал с листа, спотыкаясь на канцелярских оборотах и один раз перечитав строчку заново, потому что сбился.
Смысл сводился к трём вещам.
Дорога через хутор открыта, задача выполнена.
За проявленную инициативу личному составу группы старшины Панкратова объявлена благодарность.
Красноармеец Ковалёв П. Н. назначается командиром второго отделения первого взвода.
Я стоял в строю и ждал, что внутри что-нибудь ёкнет.
Не ёкнуло.
Зато ёкнуло у Гриши. Он стоял справа от меня и, когда прочли мою фамилию, дёрнулся всем телом и зашипел:
- Петь! Петь, это ж тебя!
- Тише ты.
- Дык тебя же!
- Соловьёв, - обронил Панкратов из-за строя, не поворачивая головы. - Ты в строю или на базаре?
Про медаль, представление на которую Бабичев подписал в тот же день, я узнал только через месяц, при обстоятельствах, когда мне было сильно не до неё.
После построения ко мне подошёл Хлыстов.
Подошёл боком, глядя в сторону, и с полминуты молчал.
- Ну, - выговорил он наконец. - Товарищ командир отделения.
- Издеваешься?
- Не-а, - он потоптался. - Я тебе вот чего сказать хотел. Я тебе не подчинён, я в первом отделении. Но ежели чего надо будет - ты говори, не стесняйся.
- Спасибо, Витя.
- Не за что, - он полез было за кисетом, передумал и сунул руку обратно. - Слышь, Ковалёв.
- Ну?
- А ты правда не помнишь ничего?
Я посмотрел на него.
- Правда.
- И меня не помнил, когда я тебя тогда...
- Не помнил.
- Ну и слава богу, - заключил Витюха с явным облегчением и ушёл.
***
Отделение построили за землянкой.
Шесть человек пополнения плюс Гриша, которого Панкратов перевёл ко мне безо всяких разговоров. Просто поставил в строй, и всё.
Я прошёл вдоль.
Первый - лет сорока пяти, коренастый, с обвисшими книзу усами и руками как лопаты. Он не стал ждать, пока спросят.
- Прокудин Иван Гаврилыч, - представился он сам. - До войны печник. Печи клал, товарищ командир отделения. Двадцать восемь лет клал, ежели с ученичества считать. И русские клал, и голландки, и одну шведку в тридцать девятом сложил, у агронома. Вот та мне до сих снится, до того ладная вышла.
- Хорошо, Иван Гаврилыч.
- Хорошо-то хорошо, - вздохнул он. - Да что ж хорошего.
Второй был Тагир Юсупов.
Огромный. На голову выше меня и раза в полтора шире, с шеей как у быка и с ладонями, в которых котелок терялся.
- Откуда родом?
Тагир подумал секунд пять.
- Далеко, - обронил он.
Больше я неделю от него ничего не слышал.
Третий - Мишка Прохоров, лет восемнадцати, из Курска, в очках с дужкой, примотанной проволокой, точно как у Северцева. Смотрел на всё сразу с ужасом и с жадным любопытством.
- Десять классов, - доложил он и покраснел, будто в чём признался.
Четвёртый, пятый и шестой - три мужика из-под Ливен: Степан, Фрол и Кузьма.
Все трое из одной деревни, все трое сорок второго года призыва, все трое до вчерашнего дня служившие в обозе.
- Кто из вас мину видел?
Молчание.
- Кто щуп в руках держал?
Молчание.
Прокудин кашлянул в кулак.
- Товарищ командир отделения, дозвольте сказать.
- Говори.
- Нам в обозе объявили так: сапёрам людей не хватает, отберите шестерых, которые покрепче. Ну и отобрали. А чего к чему - не объясняли. Старшина ихний сказал: там всё одно научат.