Страница 26 из 68
Северцев держал лампу и не мешал.
Когда я дошёл до росчерка внизу, рука сама остановилась.
Росчерк был не подпись. Одна буква - большая, размашистая, с длинным хвостом, уходящим вниз и влево.
Латинская «H».
- Ковалёв, - обронил Северцев над моим плечом. - А зачем вы это переписываете? Мы всё равно не прочтём.
Я подул на бумагу, чтоб не смазался карандаш, и сложил её вчетверо.
- Затем, товарищ капитан, что человек, который такое строит, обязательно должен где-нибудь подписаться. Не может он не подписаться. Ему это нужнее, чем нам.
Северцев помолчал.
- Знаете, - проговорил он совсем другим голосом. - А ведь у меня в отделе лежит второй такой случай. Февральский, под Малоархангельском.
- И там тоже было написано?
- Не знаю, - обронил он. - Тогда никто не смотрел на свод.
***
Механизм нашли на третий день.
Не в погребе - в дороге. Северцев с самого начала твердил, что искать надо не там, где страшно, а там, где по уму.
Под настилом, между третьей и четвёртой плахой, лежали два устройства, соединённые с зарядом.
Вынимал их Северцев. Шесть часов.
Я стоял в двух шагах и подавал, что скажут, и это были самые длинные шесть часов в моей жизни, потому что помочь я ничем не мог.
Он всё время бормотал. Тихонько, себе под нос, вроде как разговаривая с тем, что у него под руками.
- Так... а вот так мы не будем... нет, не будем, и не проси... а вот здесь мы сперва поглядим... ага... ага, вот ты какой у нас... ну куда ж ты денешься...
В четыре пополудни он вылез из ямы, сел на край и свесил ноги.
- Всё.
Потом снял очки и очень долго тёр глаза кулаками, как ребёнок, которого разбудили среди ночи.
- Товарищ капитан. А на что оно было?
- На нажим, - отозвался он, не отнимая рук от лица. - На нажим, Ковалёв, и на большой нажим. Пехота бы прошла и не заметила. Обоз бы прошёл. Полуторка, я думаю, тоже прошла бы.
- А гаубица?
- А гаубица нет.
Он надел очки и посмотрел на меня.
- Вот вам и весь расчёт, - прибавил он. - Три недели тут ходили люди, и все живые. Потому что он ставил не на людей.
***
Разгружали погреб ещё двое суток.
Работала вся рота. Носили на руках, по одному ящику, цепочкой, с интервалом в двадцать шагов, и складывали в лощине за гребнем.
Носили молча.
Даже Хлыстов, который вообще не умел молчать больше пяти минут, за эти двое суток не произнёс, кажется, ни слова.
Северцев считал.
Он стоял с планшетом у самого выхода из погреба и ставил чёрточку за каждым ящиком. Ни разу не отлучился, ни разу никому не передал. Ел стоя, из котелка, который приносил ординарец, и жевал, не отрываясь от бумаги.
На вторые сутки к нему подошёл Гриша.
- Товарищ капитан, разрешите обратиться.
- Обращайтесь.
- А чего вы всё считаете-то?
Северцев поднял на него глаза.
- А как же не считать?
- Дык оно ж всё равно наше теперь. Чего его считать, ежели оно наше.
- Соловьёв, - Северцев поставил очередную чёрточку. - Вот вы сейчас сколько ящиков вынесли?
- Не знаю. Много.
- А ежели я вам скажу, что вы вынесли сорок один?
Гриша захлопал глазами.
- Дык вы ж не считали, сколько я!
- Считал. - Капитан перевернул лист и показал. - Вот, глядите: тут у меня по людям. Вы - сорок один. Юсупов - шестьдесят три, он по два берёт, я ему запрещал, а он всё равно. Хлыстов - тридцать восемь.
Гриша уставился в лист с полным изумлением.
- А зачем вам по людям-то?
- А затем, что через месяц кто-нибудь спросит, сколько людей и сколько времени нужно на такую работу. И я ему отвечу не «много», а «человек носит в среднем сорок ящиков за двое суток». И он мне поверит.
Он захлопнул планшет.
- Считать, Соловьёв, надо всегда. Особенно то, что считать никому не велено.
Когда закончили, Северцев подошёл к нам с Панкратовым, сел на землю и повернул к нам лист.
- Смотрите.
Я посмотрел на цифру внизу.
Потом посмотрел ещё раз.
Панкратов рядом крякнул.
- Товарищ капитан. Это ж...
- Да.
- Это ж не полк, товарищ капитан.
- Не полк, старшина. - Северцев говорил ровно, как зачитывают накладную. - Этого хватило бы на дивизию. Ежели бы колонна растянулась по дороге, а она бы растянулась, потому что дорога узкая и на ней не разъедешься.
Он аккуратно закрыл планшет и застегнул клапан.
- Я такого не видел, - прибавил он. - И, честно сказать, не слыхал, чтобы кто-нибудь видел.
***
Уезжал он на седьмой день.
Пожал руку Бабичеву, потом Панкратову, потом мне.
- Ковалёв.
- Я.
- Схему вашу забираю в отдел.
- Так точно.
- И вот ещё. - Он полез в планшет и достал тонкую пачку бумаги. Настоящей, белой, листов двадцать. - Держите.
- Товарищ капитан, да куда мне...
- Берите, берите, не ломайтесь. У меня в отделе есть, а у вас нету, вот и вся арифметика.
Он забрался в «виллис» и уже оттуда, придерживая очки, окликнул:
- Ковалёв. Вы понимаете, что он это делал не один раз?
- Про Малоархангельск помню.
- И про апрель запомните. Апрель, у соседей слева, на переправе. Там, правда, у него не вышло - паводок помешал, вода поднялась раньше, чем он рассчитывал.
Он постучал водителя по плечу.
- Ищите, Ковалёв. И записывайте. Всё записывайте, даже то, что вам покажется чепухой. Особенно то, что покажется чепухой.
«Виллис» тронулся, поднимая пыль.
Панкратов проводил его глазами и обронил:
- Ты понял, чего он тебе сказал?
- Понял.
- Ни хрена ты не понял. - Старшина полез за кисетом. - Он тебе, Ковалёв, работу дал. Не приказом дал, а так, через борт машины, чтоб никто не слыхал.
- Какую работу?
- А такую. - Он свернул самокрутку и лизнул край. - Теперь ты за этим человеком ходить будешь. Всю войну, покамест один из вас не кончится.