Страница 21 из 68
На этот раз он не писал. Сидел вполоборота к столу и вертел в пальцах карандаш, и по тому, как вертел, было ясно, что он с утра о чём-то думает и никак не додумает.
- Расскажи ещё раз. Про сухую землю.
Я рассказал.
- Почему ты решил, что это важно?
- Потому что это не случайность.
- А что?
- Случайность - это когда мина стоит там, где стоит, потому что её туда поставили в мае вместе с тысячей других. А тут кто-то поглядел на нашу работу, подумал и принял решение.
Крутов положил карандаш.
- Какое?
- Пропустить нас туда и взять на обратном.
- Почему на обратном?
- Потому что на обратном человек другой.
Он поднял брови.
- Поясни. Только не спеша, я хочу понять правильно.
Я подумал, как это выговорить.
Вещь была очень простая. Я знал её всем телом, каждой мышцей, и никогда в жизни не пробовал произносить вслух.
- Когда идёшь туда, - начал я, - ты весь как струна. Ждёшь плохого каждую секунду. Каждый шаг делаешь отдельно, будто их у тебя считанное число и надо экономить.
- Так.
- А когда идёшь обратно, да ещё с добычей, - ты уже дома. Понимаете? Ты ещё на поле, ещё в шестидесяти метрах от немца, а внутри уже пришёл. Тебя ждут. Тебе осталось тридцать метров. Ты уже думаешь, как будешь докладывать и дадут ли чаю.
Я замолчал.
- Он это знает, - прибавил я. - Тот, кто ставил. Он не про мину думал. Он про людей думал.
Крутов встал, прошёлся от стены к стене - три шага туда, три обратно - и остановился у окна, заложив руки за спину.
- Ковалёв. Тебе девятнадцать лет.
- Так точно.
- Ты знаешь, сколько человек в этом батальоне способны такое выговорить?
- Не знаю.
- Двое. - Он обернулся. - Старшина Панкратов и я. И то я - потому что у меня работа такая, я людей по восемь часов в день слушаю и кое-что в них понимаю.
Он вернулся к столу и сел.
- И вот что мне интересно, - произнес он, придвигая к себе папку. - Панкратову пятьдесят два, мне тридцать один. А тебе девятнадцать.
- Товарищ старший лейтенант...
- Иди, - отмахнулся он. - Иди, работай. И держись старшины, он мужик правильный.
***
Комбата я увидел на следующее утро.
Майор Зотов приехал в расположение роты на подводе, и это была не проверка - он ехал мимо, в третью роту, и остановился.
Лет сорока пяти. Тяжёлый, с большим красным лицом и белыми, как соль, висками. Гимнастёрка на груди мокрая насквозь, хотя утро было прохладное.
Он слез с подводы, оглядел построение:
- Ну?
Бабичев начал докладывать про погонные метры.
Зотов слушал, глядя себе под ноги и покачиваясь с носка на пятку.
- Мало, - уронил он, когда лейтенант кончил.
- Товарищ майор, я...
- Мало, Бабичев. Мне вчера в штабе армии знаешь что сказали? «Ваш батальон отстаёт». Отстаёт, понимаешь? Ба-таль-он. Не рота, не взвод. Батальон.
- У меня людей нет, товарищ майор.
- У всех нет.
- У меня за неделю четверо, а пополнения третью неделю...
- У всех четверо! - рявкнул Зотов так, что в строю кто-то вздрогнул.
И вдруг замолчал.
Постоял, глядя поверх строя, куда-то на верхушки берёз. Достал платок - большой, клетчатый, домашний, явно из дому, - и вытер лицо и шею.
И заговорил тихо. И это было в сто раз хуже крика.
- Ты думаешь, я не понимаю? - начал он. - Ты думаешь, я тут для собственного удовольствия из тебя жилы тяну? Ты думаешь, мне сладко твои списки подписывать? Я их своей рукой пишу, я писарю не даю, потому что не писарское это дело.
Бабичев молчал, глядя в землю.
- Ты по эшелонам ещё ничего не понял? - продолжал комбат. - Ты не видишь, сколько всего на Поныри идёт? Ты не видишь, как они летают? Они ж не просто летают, они смотрят.
Он обвёл глазами строй. Медленно, слева направо, задерживаясь на лицах.
- Начнётся, - Бабичев тяжело вздохнул. - На днях начнётся. И всё, что мы с вами тут не поставим, - всё это пойдёт по нашей пехоте. Своими ногами пойдёт. Понятно вам?
Строй молчал.
- Вот и хорошо, - произнес Зотов уже обыкновенным голосом. - Бабичев, ко мне.
Они отошли к подводе и говорили минут пять. Потом комбат уехал, а лейтенант вернулся с таким лицом, что все всё поняли ещё до команды.
- Панкратов. Ко мне.
Старшина вышел из строя.
- Хутор.
Панкратов не ответил.
- Двое суток, - продолжал Бабичев. - Приказ комбата. Дорога через хутор нужна к первому числу под артиллерию, а мы её третью неделю открыть не можем.
- Товарищ лейтенант.
- Не начинай.
- Три группы, - произнес Панкратов еле слышно. - Семь человек. Сашка Черных, Мохов, Данилюк Фёдор - не наш Данилюк, а второго взвода, - Прошин, Гаврилов, двое из пополнения, я фамилий не упомню, они три дня были.
- Я знаю, сколько человек и как их звали.
- Восьмого я не отдам.
Бабичев побледнел так, что на скулах проступила щетина.
- Ты что мне сейчас сказал, старшина? Ты повтори, я не расслышал.
Панкратов молча смотрел на него.
Они стояли друг напротив друга - двадцатидвухлетний лейтенант с дёргающимся веком и пятидесятилетний старшина, - и вокруг было очень тихо, только где-то далеко ржала Марфа.
- Товарищ лейтенант, - подал голос я. - Разрешите обратиться.
Оба обернулись.
- Разрешите мне пойти. С товарищем старшиной.
- Ковалёв, молчать, - не оборачиваясь, бросил Панкратов.
- Разрешите пойти, - повторил я. - Только не двумя сутками, товарищ лейтенант. Дайте трое.
Бабичев моргнул.
- Чего-о?
- Двое суток - это когда бегом. Бегом там уже семеро сходило, и все семеро там и остались. А дайте трое - и я вам дорогу открою.
Тишина сделалась другого качества.
В строю кто-то отчётливо охнул.
- Ты, Ковалёв, - проговорил лейтенант. - Ты вообще соображаешь, что говоришь? Ты у комбата лишние сутки просишь. У комбата, которому самому в затылок дышат.
- Так точно.
- А ежели не откроешь?
- Тогда вам будет всё равно, товарищ лейтенант. Меня уже не спросят.
Он смотрел на меня очень долго. Веко у него дёрнулось два раза.
Потом повернулся и пошёл к землянке. У самого входа остановился, не оборачиваясь.
- Трое суток, - уронил он в бревенчатую стену. - Под мою ответственность. Панкратов, отбирай людей.
***
К хутору вышли в тот же вечер.
Идти было шесть километров по балке - так, чтобы не светиться на открытом пространстве и шли мы вчетвером: Панкратов, я, Гриша и, к моему полному изумлению, Хлыстов.
- А ты чего? - спросил я его на первом привале.
Витюха сплюнул под ноги.
- Старшина взял.