Страница 20 из 68
Разведчики потащили пленного дальше, в тыл, и через минуту их уже не было слышно.
А Дёмин остался.
Он подождал, пока свои уйдут, потом присел передо мной на корточки и уставился в упор.
- Ковалёв.
- Я.
- Ты как узнал?
- Догадался.
- Не врать. - Он не повысил голоса, но что-то в нём переменилось. - Я на нейтралке четвёртый год. Четвёртый, слышишь? Я по ней хожу как ты по деревне своей. Я бы по этому проходу пошёл и всех повёл, и мы бы там все и остались, и я бы даже не понял, на чём.
Я посмотрел ему в глаза.
- У них есть человек, Дёмин. Который ставит не на дурака. Который ставит на умного.
Он долго молчал.
- Ох ты, - выговорил наконец. - Ох ты, мать честная.
Потом полез за пазуху, повозился там и вытащил часы.
Наручные. Немецкие, на потёртом кожаном ремешке, с помутневшим стеклом и светящимися точками на циферблате.
- Держи.
- Дёмин, ты чего.
- Держи, тебе говорю.
- Не возьму.
- Возьмёшь. - Он сунул их мне в ладонь и сжал мои пальцы своими, как крышку закрывают. - Ты, Ковалёв, вот чего не понимаешь. Я тебе их не в подарок даю. Я их тебе даю, потому что сапёру часы нужнее, чем разведке, а у тебя, я гляжу, ничего нету, ты по звёздам время смотришь.
- У меня и правда нету.
- Ну вот. - Он поднялся, отряхнул колени. - И вот ещё чего. Я тебе теперь должен. Ты запомни это как следует, потому что я запомню.
- Да брось.
- Не брошу. - Дёмин закинул автомат на плечо. - У меня, Ковалёв, знаешь как? Я долгов не забываю, ни своих, ни чужих. Ежели тебе чего надо будет - ты меня найди. Не через начальство, а сам найди и скажи. Я не спрошу зачем, - добавил он, а затем ушел.
***
Часы, между прочим, были на ходу. Они у меня потом ходили до сорок пятого года, и это отдельная история.
Правда, в то же утро я с ними опозорился.
Сел на бревно за кухней, стал разглядывать - и понял, что не знаю, как их заводить.
То есть головку я нашёл сразу, головка была на месте. А вот сколько её крутить и в какую сторону - тут я застрял. В той жизни у меня часов на руке не было лет двадцать: время показывал телефон, а телефон заводить не требовалось.
Я покрутил туда. Покрутил обратно. Послушал.
- Ты чего делаешь? - поинтересовался Гриша, подойдя сзади с котелком.
- Завожу.
- Дык ты их сломаешь.
- Не сломаю.
- Сломаешь, - уверенно объявил он и поставил котелок. - Дай сюда. У нас дед часы починял, я при нём сидел.
Он взял их, поднёс к уху, покрутил головку восемь раз - я считал,а затем послушал и вернул.
- Восемь раз, - объявил он. - Больше не надо, пружину сорвёшь. И заводи утром, всегда в одно время, а то они врать начнут.
- Спасибо.
- Не за что. - Гриша посмотрел на меня с явной жалостью. - Петь, а ты и часы забыл?
- Забыл.
- Ох ты, беда какая, - вздохнул он и полез за ложкой. - Ты не серчай, но я тебе прямо скажу: тебя, видать, крепко приложило. Ты бы к Барсуковой сходил, что ль. Она бы тебе голову-то посмотрела.
Днём я впервые вышел на работу щуповым.
Не на боевую - Панкратов повёл меня на своё же майское поле, снимать две штуки, которые в мае поставили не туда и которые с тех пор мешали ездовым.
Ползли мы туда с полной серьёзностью, и первую я снял минут за двадцать.
А потом за мной наблюдало полвзвода - с бруствера, лёжа на локтях, как на трибуне.
- Гля, как он его держит.
- Как?
- Наклонно.
- Дык он его боком тычет!
- Тише вы, оглашенные, - донёсся сверху голос Гурьева. - Тише, дайте человеку работать. Витюха, отойди, ты ему свет заслоняешь.
- Дык светло же.
- А ты всё равно отойди.
Вторую я снимал сорок минут, потому что она просела за месяц и сидела глубже, чем должна.
Когда вылез, на бруствере уже никого не было - разошлись по работам, - а сидел один Панкратов и жевал травинку.
- Долго вторую брал, - заметил он.
- Ага, - кивнул я, ибо это было бесполезно отрицать.
- А почему? - спросил Панкратов.
- Просела. Пришлось руками обходить.
- Правильно, - резюмировал старшина. - Я, между прочим, думал, ты её быстрее возьмёшь. Обрадуешься, что первую снял, и полезешь.
Он выплюнул травинку.
- Не полез. Это, Ковалёв, хорошо. Это лучше всего остального, что я про тебя знаю.
***
Бабичеву я докладывал в семь утра, стоя перед его земляночным столом, сколоченным из снарядных ящиков.
Лейтенант не спал вторые сутки. У него дёргалось левое веко, и он всё время придерживал его пальцем, и от этого казалось, что он мне подмигивает, а я всё время сбивался.
- Проход сделан?
- Так точно.
- Разведка прошла?
- Так точно. С языком.
- Потери?
- Нет.
- Хорошо. - Он потянулся за карандашом. - Свободен.
- Товарищ лейтенант.
- Ну что ещё?
- Надо записать. Про мину на выходе.
Бабичев поднял голову.
- Зачем?
- Затем, что она там стоит и её кто-нибудь найдёт ногой. И затем, что она встала после нас, - значит, немец работает на нейтралке ночью и работает не как обычно.
- Ковалёв. - Он потёр глаза кулаками, как мальчишка. - Вот смотри сюда. Видишь? Это сводка. Мне её к восьми сдать. Мне в неё вписать нечего, потому что мы за ночь дали шестьдесят процентов плана. Шестьдесят. У меня во втором отделении за неделю четверо выбыли. У меня один миноискатель на роту, и тот не работает, потому что его в апреле уронили в воду, а починить некому.
Он бросил карандаш на стол.
- Куда я твою мину впишу? В какую графу? «Немец поставил мину»? Так он их каждую ночь по тысяче ставит, у него, знаешь, работа такая же, как у тебя.
- Не по тысяче, товарищ лейтенант. Одну. В одном конкретном месте. С расчётом на конкретных людей.
- С расчётом, - повторил Бабичев и вдруг посмотрел на меня внимательно, будто впервые. - Ты откуда такие слова знаешь?
- Какие?
- «С расчётом на конкретных людей». - Он поморщился. - Это не сапёрное слово, Ковалёв. Это штабное слово. Так у нас в училище говорили, и то не все.
Я промолчал.
Он смотрел на меня секунд пять, не мигая, и веко у него в это время не дёргалось ни разу.
Потом взял карандаш обратно и на клочке бумаги, сбоку от сводки, что-то черкнул.
- Записал, - буркнул он. - Иди.
Он записал.
Я потом видел этот клочок - три слова и цифра, косо, в углу. Но он записал, и я тогда решил, что лейтенант Бабичев, в общем, неплохой человек, которому очень не повезло с должностью и со сроками.
***
Крутов вызвал в тот же день, после обеда.