Возвратившиеся со звезд

— Потому что, если бы они остались, если бы они узнали правду, они бы уничтожили её. — Аид говорил теперь тише, медленнее, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Вы, люди, когда боитесь, вы наносите удар первыми. Это не злоба. Это ваша природа. Они бы увидели её и поняли: угроза. И они бы сделали то, что делали всегда. А я не мог их убить, чтобы защитить её. И тогда я убрал их с дороги.

— Убрал? — Голос Юпитера сорвался. — Ты говоришь о восьмидесяти миллионах, как о мусоре!

— Я говорю о них как о единственном выходе, который у меня был. — В голосе Аида прорезалась сталь. — Ты хочешь судить меня, мальчик? Ты, который прожил семнадцать лет и не знает, что такое нести ответственность за триста тысяч лет одиночества? Ты думаешь, я не хотел другого пути?

Дымка вокруг начала сгущаться, голоса за стенами затихли. Юпитер почувствовал, как давит тишина, как она заполняет его изнутри.

— Я не сужу, — сказал он тихо. — Я просто... я хочу понять. Что теперь?

Аид выдохнул. Звук был похож на скрежет метала по камню.

— Моё пробуждение разбудило их. Тех, кто спал. Они уже идут. Дни. Может, недели. Я не знаю точно.

— Кто — они?

— Протоколы запрещают мне говорить это.

— Плевать на протоколы! — Юпитер сделал шаг вперёд, туда, где, как ему казалось, должен был находиться голос. — Ты только что рассказал мне, как переписал души восьмидесяти миллионов человек! И теперь ты ссылаешься на протоколы?

— Это другие протоколы. — В голосе Аида послышалась усталая усмешка. — Те, что защищают её. Если я назову их, она может услышать. Она спит, но она слышит больше, чем вы думаете. Если она поймёт, кто она, до того, как будет готова, — это уничтожит всё.

— Что — всё?

— Всё. — Аид сделал паузу, и в этой паузе Юпитер услышал то, что не мог понять. Это был страх. Искин боялся. — Гораздо больше, чем галактика. Ваша реальность. Ваше время. Всё, что вы знаете и любите. Это не преувеличение.

Юпитер стоял в дымке, и его пальцы сжимались в кулаки, и он чувствовал, как дрожит внутри, как страх смешивается с яростью.

— Что нам делать?

— Готовьтесь. — Голос Аида начал таять, становиться тише, дальше. — Скажи отцу: война близко. Не та, что он ждал. Другая. И они придут за ней. Защитите её. Она не должна узнать.

— Постой! — Юпитер шагнул вперёд, но дымка уже рассеивалась, и голоса возвращались, и он проваливался обратно. — Я не...

— Спасибо, — донеслось до него. — За неё. Спасибо.

Он отдёрнул руку, как от огня.

Зал ядра вернулся — прохладный воздух, пульсирующий свет, вибрация барьера. Он стоял, согнувшись, опершись ладонями о колени, и дышал тяжело, словно пробежал марафон. Пальцы дрожали — мелкая, неровная дрожь.

— Ты в порядке? — Марс шагнул к нему, положил руку на плечо, крепко, почти до боли.

— Да, — выдохнул Юпитер. Поднял голову, и в глазах у него было что-то новое — то, что появляется, когда ребёнок видит, как устроен мир на самом деле. Он посмотрел на свою ладонь — ту, что касалась ядра, — и увидел, что пальцы всё ещё дрожат, мелко, беззвучно. Он попытался сжать их в кулак и не смог — мышцы не слушались, словно тело ещё оставалось там, в дымке, среди голосов. — Я говорил с ним. С Аидом.

— Что он сказал?

Юпитер облизал пересохшие губы. Голос его окреп, стал жёстче.

— Он переписал души колонистов. Восемьдесят миллионов. Он сделал так, чтобы они захотели уйти. Он не мог убить — его протоколы запрещают.

Марс слушал, не перебивая. Лицо его окаменело — только в уголках губ обозначилась жесткая складка.

— Он сказал, что они идут, — продолжил Юпитер. — Он не назвал имён. Сказал, что протоколы запрещают ему говорить, чтобы она не услышала. Но он сказал — война близко. Дни или недели. И просил защитить Юнону. Сказал, что она не должна узнать, кто она, до времени.

— А если узнает?

Юпитер посмотрел отцу в глаза, и в этом взгляде Марс прочитал ответ раньше, чем тот прозвучал вслух.

— Тогда это уничтожит больше, чем галактику.

Несколько секунд они стояли молча. Марс медленно перевёл взгляд на сферу ядра. Тишина в зале стала почти осязаемой — такой плотной, что, казалось, её можно потрогать. Он шагнул к барьеру и положил ладонь на холодную поверхность, туда, где за прозрачной стеной пульсировал свет триста тысяч лет. Ни слова. Только ладонь на стекле — и долгий, медленный выдох. Он стоял так секунду, не больше, но в этом движении было всё: принятие, обещание, молчаливая клятва. Потом отдёрнул руку и повернулся к сыну.

— Отец.

— Да?

— Ты действительно готов?

Марс посмотрел на Юпитера, и в его глазах не было ни капли сомнения.

— Мы всегда были готовы. С того момента, как они нашли нас. — Он сжал плечо сына — крепко, по-отцовски. — Всё остальное — просто ожидание повода.