Страница 67 из 97
Глава 33
После спектакля на Сенном, где я едва не рассталась с жизнью ради репутации поручика и, признаться, ради бесплатного постоя для моих сорванцов, мне пришлось спешно приводить себя в божеский вид. Фомич, глядя на моё перепачканное пальто, только крякнул, подавая кувшин с теплой водой.
— Лизавета Платоновна, вы бы поберегли себя, — пробурчал он. — На рынке говорят, конь-то был сущий демон, искры из глаз!
Я лишь усмехнулась, оттирая пятно со щеки. С Огниво мы договорились заранее, но публику не переубедишь: в их глазах я была хрупкой жертвой, а Соколов — античным героем. Спустя полчаса, сменив платье на строгое темно-синее, которое так шло к моим глазам, я вошла в кофейню «Норд».
Евгений уже ждал. Он сидел у окна, залитого бледным солнцем, и в кои-то веки на его лице не было той мучительной маски долга и тревоги. Боже, как он был хорош! Одетый с иголочки, в безупречном сюртуке, он поднялся мне навстречу. Впервые я увидела широкую улыбку — настоящую, открытую, от которой в уголках глаз собирались лучистые морщинки.
— Лизавета Платоновна, — он коснулся моей руки, и по коже пробежал электрический разряд, который я постаралась скрыть за светским кивком. — Я боялся, что вы не придёте после утреннего... происшествия. Город уже гудит!
Софья, следовавшая за мной тенью, тактично пристроилась скраю нашего столика. Она тут же вынула блокнот и карандаш, делая вид, что погружена в дела государственные важности, хотя я готова была поклясться: она ловит каждое слово. Евгений развернулся к официанту с такой энергией, будто хотел скупить всё заведение.
— Кофе, горячий шоколад для дам, круассаны с ягодной начинкой и побольше взбитых сливок! — распорядился он.
— Лиза, попробуйте вот эти корзинки, они здесь лучшие в Петербурге. После такого утра вам нужно восстановить силы.
Я смотрела на мужчину, подперев щёку рукой, и ловила себя на мысли, что мне просто нравится на него смотреть. Голос, глуховатый и бархатный, убаюкивал. Он снова и снова благодарил меня, расспрашивал о делах, предлагал помощь в любом вопросе. Я улыбалась, кивала, но молчала о том, что через пару недель мне, возможно, придётся печатать газету на коленке посреди площади, если Аркадий осуществит свои угрозы.
Мне не хотелось портить этот момент цифрами и векселями. Хотелось просто чувствовать, как он всматривается в моё лицо, словно ища там ответы на вопросы, которые пока не решался задать. Идиллия закончилась в тот момент, когда звякнул колокольчик на двери.
В кофейню ворвался Аркадий. Нет, он не вошел — он внёс себя, как снаряд, заряжённый ядом. Увидев Шелестова, мой «жених» буквально заскрипел зубами. У него так запунцовело лицо, что я всерьёз испугалась за сосуды ревнивца.
— Лизавета Платоновна! — Аркадий подошёл к столу, игнорируя Евгения с такой старательностью, что это выглядело комично. Столпянский был слишком труслив, чтобы устраивать сцену при свидетелях: репутация «благородного кредитора» была дороже правды. — У меня есть к вам дело в типографии. Жду вас там. Немедленно.
Он отвесил короткий рваный поклон и вылетел вон, оставив после себя запах дорогого табака и, кажется, дыма, какой остается после выстрела из пушки. Атмосфера за столиком мгновенно остыла. Евгений заметно расстроился, его плечи напряглись.
— Лиза... не будет ли у вас проблем? — тихо спросил он. — Он смотрел на вас так, будто готов вызвать на дуэль весь мир.
— Он всегда такой, — я небрежно отпила шоколад, хотя внутри всё сжалось. — Не берите в голову, Евгений Александрович. Я переживу его истерики.
Я специально тянула время. Смаковала круассан, расспрашивала о тётушке, о детях, наслаждаясь бешенством Аркадия, который — я видела это в отражении витрины — застыл на крыльце типографии, нервно меряя шагами мостовую.
Наконец Софья деликатно кашлянула и глазами указала на окно. Евгений поднялся вместе со мной.
— Позвольте, я объясню вашему жениху... Скажу, что эта встреча — лишь дань моей бесконечной благодарности за спасение семьи.
Я замерла. «Лишь дань благодарности»? Внутри что-то болезненно кольнуло. Картинка перестала быть «розовой», во рту разлилась излишняя сладость. Значит, для него это было всего лишь вежливым жестом? Ответным визитом вежливости? Глупая я, на что я надеялась? На роман в духе Тургенева?
— Не стоит, Евгений Александрович, — мой голос стал на октаву холоднее. — Мои дела со Столпянским — это мои дела. Благодарю за прекрасный обед. Прощайте.
Я вышла на улицу, чувствуя, что ледяной ветер вряд ли справится с моими горящими щеками. У крыльца Столпянский перехватил меня за локоть и прошипел сквозь зубы:
— Быстро внутрь, дрянная девчонка! Сейчас я устрою такое, что ты забудешь имя этого Шелестова!
Я вырвала руку и посмотрела ему прямо в глаза — холодно и жестко:
— Нет, Аркадий Викторович. Вы мне никто, чтобы приказывать. Мы поговорим здесь, на улице, или не поговорим вовсе.
Он скривился, оглянулся на прохожих — приличия снова связали его по рукам и ногам. Бросив на меня взгляд, полный обещания скорой расправы, взбешённый жених прыгнул в свою пролётку и крикнул кучеру: «Гони!».
Я смотрела вслед улетающему экипажу. Мне было плевать на его «ответку», которую стоило ждать со дня на день. В голове всё ещё звучало это вежливое «всего лишь благодарность». Ну что ж, Лизавета, добро пожаловать в реальный мир девятнадцатого века. Здесь кони бегают по сценарию, а принцы на самом деле просто возвращают долги.
Солнце, решившее в это утро загладить вину за неделю вьюжной хмари, заливало нашу столовую так щедро, что даже старинные портреты предков на стенах, казалось, одобрительно щурились. Отец, окончательно пришедший в себя после недавних потрясений и теперь посвященный в подробности нашей «информационной войны», восседал во главе стола с видом главнокомандующего в отставке. Он уже не вздрагивал при упоминании Сенного рынка, а лишь тонко улыбался в усы.
— Ну, господа заговорщики, — промолвил папа, разворачивая утренний лист нашей газеты, — судя по тому, что газету раскупили до завтрака, сегодня в городе будет жарко.
И точно! Не успели мы приступить к омлету, как в прихожей раздался такой решительный и бодрый топот, что сервиз в буфете жалобно звякнул. В столовую, скидывая на ходу шубу, сияя начищенными пуговицами и едва ли не подбрасывая в воздух форменную фуражку, печатая шаг, ворвался генерал Почечуев. Вид он имел настолько бравый, что казалось, за ним невидимым шлейфом тянется оркестр, играющий «Гром победы, раздавайся!».