Страница 58 из 97
Когда сумерки окончательно поглотили город, я поняла: пора. Ловушка была расставлена, листовки разлетелись, как искры от костра, и теперь мне нужно было сбросить личину нищенки, чтобы заняться второй частью плана.
Я домчалась до дома на извозчике, мечтая только о глотке горячего чая и легком пальто. Влетев в прихожую, я даже не успела скинуть промокшую, пахнущую дымом шаль, как наткнулась на немую сцену. В гостиной горели все свечи. Мой отец, Платон Сергеевич, сидел в кресле, прижимая платок к губам. Лицо было бледнее накрахмаленного воротничка. А напротив него, развалившись на диване с бокалом нашего лучшего хереса, сидел Аркадий. Мой «жених». Моё проклятие в лаковых сапогах.
— О боги! — Аркадий медленно поднялся, оглядывая меня с головы до ног. Его губы растянулись в глумливой усмешке. — Лизавета Платоновна, душа моя... Я знал, что издательское дело доводит до греха, но чтобы до маскарада? Вы выглядите как кухарка, которая только что украла казённый пирог и убегает от городового.
Отец дёрнулся, взглянул на мои валенки и несчастный тулупчик Марфутки, и в его глазах отразился такой коктейль из стыда и боли, что мне захотелось немедленно провалиться сквозь землю.
— Лиза... что это значит? Где ты была в таком виде? — его голос дрожал.
— Папа, сейчас не время для объяснений, — я начала стягивать промокший платок, чувствуя, как по шее потекли ледяные капли. — Аркадий Викторович, ваше присутствие здесь так же уместно, как соловей в морге. Уходите. У меня деловая встреча.
Аркадий гротескно расхохотался, отставив бокал.
— Встреча? О, я не сомневаюсь! В таком наряде только встречи под мостами назначать. Вы заигрались, Лиза. Эти ваши газетёнки, интриги, «акулы пера»... Вы забыли, кто содержит вас.
Отец предпринял слабую попытку заступиться, подняв руку:
— Аркадий, прошу вас, она просто напугана событиями дня...
— Помолчите! — Аркадий резко обернулся к хозяину дома, и в его голосе зазвенела сталь. — В ваших интересах сейчас вообще не открывать рта. Ваша долговая яма стала глубже, чем вы можете себе представить.
Я замерла, наполовину выпутавшись из рукава.
— О чем он говорит, папа?
Отец закрыл глаза, и я увидела, как его плечи поникли.
— Лиза... Аркадий Викторович сообщил... он перекупил все наши долги. Абсолютно все. У Сомова, у банкира Левина, даже векселя типографии. Теперь он наш единственный кредитор. До последнего гроша.
Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Силы, крохи которых ещё оставались, испарились. Я просто опустилась в кресло прямо в этом дурацком тулупе, выронив платок, который соскользнул с одного плеча и упал на паркет грязной кучей.
— Ну же, Лизавета, где ваша хвалёная дерзость? — Аркадий подошел почти вплотную, обдав меня своим запахом. — Мой основной долг, как мы и договаривались, ждёт до января. Но вот кредит, который я выкупил сегодня у Левина... О, у него есть чудесная юридическая особенность. Маленький пункт. Давший его может затребовать выплату в течение сорока восьми часов, если почувствует «неблагонадёжность заёмщика». Со дня займа прошло пять месяцев. А ваш вид сейчас, согласитесь — эталон неблагонадёжности.
Он снова хохотал — противно, лающе, упиваясь своей властью. Его лицо, обычно гладкое и холёное, сейчас казалось мне маской сатира.
— Значит так, — я медленно поднялась, чувствуя, как внутри закипает та самая ярость, которая когда-то заставляла олигархов бледнеть. — Послушай меня внимательно, Аркаша. Иди к черту. В это раз. Во-вторых, иди к черту дважды. А в-третьих, иди ты на... — я вовремя прикусила язык, вспомнив, что я в девятнадцатом веке, а не в офисе на Москва-Сити, но взгляд мой закончил фразу за меня.
Аркадий пунцовел на глазах. Его вены на шее вздулись, он задыхался от возмущения.
— Да как вы... Вы нищенка! Завтра же я пущу вас с молотка! Лично буду стоять и смотреть, как ваши станки увозят в металлолом! Вы сгниёте в долговой тюрьме, Лизавета! — Он вылетел из комнаты, едва не сорвав дверь с петель. Грохот входной двери эхом отозвался в пустом коридоре.
Отец тяжело, со свистом дышал, хватаясь за сердце. Я подбежала к нему, упав на колени перед его креслом.
— Папа! Тише, умоляю, тише. Смотри на меня. Он блефует. Мы не пропали.
— Как не пропали, Лиза? — простонал он. — Он разорит нас за два дня...
— Послушай! — я схватила его за холодные руки. — У нас уже есть четыре части нужной суммы. Завтра же, как только откроются банки, ты поедешь и оплатишь вторую часть долга. Это закроет самые опасные дыры. А остальное... я клянусь тебе, я наберу остальное.
Я вскочила, скинула валенки, натянула ботики и набросила на плечи своё пальто с меховым воротником. Глянув в зеркало, я увидела там не перепуганную дочку разорённого дворянина, а женщину, которой нечего терять.
—Ты мне веришь? — спросила я, внимательно наблюдая за отцом. Он отхлебнул из кружки чай, а Марфутка подала капли, которые он, не споря, выпил с ложечки.
— Мне больше некому верить, Лизанька. Последние месяцы показали, что жизнь может так круто измениться, что я не удивлюсь уже ничему!
— Оставайся дома и запри двери, мы с Софьей скоро вернёмся, — я подошла к отцу, присела на подлокотник кресла и обняла его.
За окном валил густой колючий снег. Фонари раскачивались от ветра, превращая тени в призраков. Но мне больше некого было бояться!