Страница 15 из 97
Глава 8.
С чего я начала свою деятельность, так это с официального объявления войны высокопарному слогу и дворянской скуке. Если продолжать выпускать «Светский Петербург» в том виде, в каком его лелеял папенька, то к январю на его страницах можно будет разве что выращивать мох или заворачивать в них селедку на Сенном рынке.
Утро моего первого рабочего дня выдалось на редкость паскудным: мелкая морось сеялась с серого неба, превращая петербургский гранит в каток, а мои мысли — в колючий комок из дедлайнов и стратегий. За завтраком атмосфера напоминала поминки. Софья демонстративно громко размешивала сахар в чашке, а Коко, мой бесценный «отдел полевых исследований», пытался разлепить веки после очередного ночного рейда по злачным местам.
— Папенька, — я отставила в сторону нетронутую кашу, которая надоела за моё короткое пребывание здесь до чертиков. — С сегодняшнего номера я забираю себе две полосы. Ту, что с «Некрологами и Постной пищей», и ту, где вы печатаете переводы сонетов Ронсара.
Платон Сергеевич, собиравшийся откусить кусок калача, замер. Калач сиротливо повис в воздухе.
— Лизанька, душа моя… Но некрологи — это же костяк газеты! Это стабильность! А сонеты… это же изящество, это дух просвещения! Кто мы без Ронсара?
— Мы без пяти минут банкроты, папа, — отрезала я, стараясь, чтобы мой голос звучал не как приговор, а как руководство к действию. — Ронсар не платит по счетам Столпянского. А некрологи… ну, те, кому они посвящены, всё равно их не купят. Мне нужны эти полосы под «Письма благодарных читателей» и «Городские происшествия».
— Но у нас нет писем читателей, — подала голос Софья, прищурившись. — Нам пишут только с жалобами на опечатки в церковном календаре.
— Будут, Сонечка. Будут таки-ие письма, что Петербург начнёт скупать тираж еще до того, как краска высохнет!
Я не стала уточнять, что «читателей» я буду генерировать сама, сидя по ночам в библиотеке с гусиным пером наперевес. В моём веке это называлось нативной рекламой и созданием управляемого инфоповода. Здесь же это выглядело как форменное безумие. Но у меня не было времени на объяснение теории коммуникаций.
Через час я уже входила в здание типографии. Естественно, с Софьей. Запах свинца, подогретого масла и старой бумаги ударил в нос, вызвав странный прилив энергии: так пахнет настоящий бизнес, без вай-фая, но со вкусом крови и пота. Семь типичных представителей печатного дела середины XIX века — мужики в засаленных фартуках, с черными от графита руками смотрели на меня, как на экзотическую птицу, случайно залетевшую в кузницу.
Старший наборщик Фомич, человек-гора с бородой, в которой, кажется, можно было спрятать пару запасных литер и чекушку водки, — демонстративно сплюнул в опилки.
— Барышня Елизавета Платоновна… Вы бы шли… того… вон в кондитерскую на углу. Тут дело мужское, грубое. Марашки, шпации, пресс тяжелый. Неровён час, кружева в механизм затянет — и поминай как звали.
Я подошла к нему вплотную. Мой корсет скрипнул, как мачта фрегата «Паллада» в десятибалльный шторм, но я не отвела взгляда. Я знала этот тип мужчин: они уважают только силу и тех, кто понимает в их «железе».
— Фомич, — я понизила голос до доверительного, но стального регистра, — кружева я поберегу. А вот ты побереги свои руки. Потому что если через четыре месяца наше заведение закроет Столпянский, ты пойдешь милостыню просить у Казанского собора. Или, думаешь, Аркадию Викторовичу нужны твои услуги? Ему нужна земля под этим зданием и наши долги. Мужики притихли. Аргумент про безработицу в пятидесятом году, о котором утром рассуждали отец с Софьей, работал так же безотказно, как и в любом другом веке.
— Слушать мою команду! — я обвела их взглядом. — С сегодняшнего дня мы меняем сетку. Кегль в основных заголовках увеличить вдвое. Чтобы буквы кричали! Между колонками больше пространства, не лепите текст, как кильки в бочке. И самое главное: заголовок первой полосы должен быть таким, чтобы извозчик на козлах выронил вожжи от любопытства.
— Так неприлично же, барышня… — пробормотал один из подмастерьев. — Мы же «Светский Петербург», а не листок для кухарок.
— Прилично будет, когда у нас в карманах будет звенеть золото, а не дыры, — отрезала я. — Работаем!
Первым моим «проектом» было спасение мадам Жюли. Я знала: прямая реклама в этом чопорном обществе — это моветон. Нужно было действовать тоньше, бить по самым чувствительным точкам светских львиц: по зависти и страху оказаться «не в тренде». Вернувшись в редакцию, я выгнала всех и заперлась. Передо мной лежал чистый лист бумаги и чернильница. Я закрыла глаза, вызывая в памяти приемы из своей практики. Нативная реклама — это искусство рассказать историю так, чтобы человек захотел купить, думая, что это его собственная идея.
«Милостивый государь редактор! — начала я, ломая привычный каллиграфический почерк на изящную, чуть небрежную женскую вязь. — Спешу поделиться своим негодованием, коего не в силах более сдерживать. Была я вчера на рауте у княгини О., и представьте мой ужас: три — подчеркиваю, три! — высокопоставленные дамы явились в абсолютно идентичных платьях от известной мастерской, что на Большой Морской! О, какой конфуз, какой удар по самолюбию! Все они выглядели как почетный караул в одинаковых мундирах. Какое счастье, что я по совету моей конфидентки обратилась в ателье мадам Жюли, чей крой и парижские секреты позволяют мне оставаться единственной в своем роде...».
Я перечитала. Неплохо. Немного яда, капля превосходства — идеальный коктейль для сплетни. Второе письмо я написала от лица «анонимного кавалера»: «Видел вчера ангела в изумрудном бархате на прогулке у Летнего сада. Сердце мое замерло. Узнал через доверенных лиц, что такой невероятный лиф, подчеркивающий все достоинства фигуры, шьют только у некой мадам Жюли. Теперь не сплю, ищу обладательницу этого платья...».
— Гениально, Лиза, — прошептала я сама себе. — Ты создаёшь дефицит и эксклюзивность там, где ещё вчера была пыль и слезы. Но эти объявления появятся чуть позже, через день или пару дней после основного «блюда». Начнем мы с нашей выдуманной истории.