Страница 146 из 151
Вторая ниша была ещё хуже первой, потому что там лежала аккуратно расправленная и разглаженная человеческая кожа со спины и плеч. Снятая одним куском, с двумя родинками у лопатки, которые еще можно было разглядеть. Под кожей, на камне, темнело пятно: ее положили сюда сырой, и она сохла просто лёжа на деревяшке.
Себастиан заставил себя дышать ртом и идти дальше. Третья ниша встретила его блеском. В ней, на куске чистой ветоши, разложенной с такой тщательностью, что она резала глаз посреди всей этой гнили, лежали предметы: судейская печать с гербом города, которой Ольсен скреплял приговоры. Тонкое обручальное кольцо. Пряжка от ремня с двумя буквами. Медная бляха стражника, старого образца, с номером, стертым до неразличимости, и Себастиан замер над ней на лишнюю секунду, потому что бляха лежала отдельно от всего остального, посередине ветоши, как кладут единственную вещь, которую считают по‑настоящему ценной.
Дальше, в углу, где стена загибалась к своду, стояло обычное деревянное ведро, полное до краев, и над ним вились мухи, единственные живые существа, которых он до сих пор встретил в канализации. Разумеется, Себастиан заглянул в ведро, и тут же запретил себе запоминать увиденное.
В самой дальней части комнаты на большом плоском камне, явно используемом вместо стола, лежала тетрадь. Толстая, в клеенке, с загнутым уголком, чистая и сухая посреди всей этой сырости, единственная вещь, о которой здесь заботились по‑настоящему. Себастиан поднял ее к свету и открыл. Похоже, это была тетрадь Ольма, которую он вел двадцать восемь лет. И Вивисектор решил воспользоваться ей и написать что‑то своё, вот только неровные закорючки едва ли напоминали слова.
«Что‑то мне подсказывает, что письма Пиппсу писал точно не житель этого места», – заметил Каэлар.
– Это очевидно, – согласился Себастиан.
Только теперь, обойдя пещеру по кругу и вернувшись к лазу, он сложил всю картину воедино. Тварь не просто убивала, а пыталась собирать доказательства, как это делает дознаватель. И хранила их так, как умела. Но всё это было лишь игрой больного разума, не способного мыслить здраво.
– Пусто, – выдохнул Кребиц за его спиной, и голос дознавателя впервые за ночь дрогнул. – Его здесь нет.
Себастиан не ответил. Он очень медленно ставил фонарь на камень, чтобы освободить руку и вытащить кинжал. Потому что за спиной дознавателя, в проходе, через который они только что вошли, в темноте кто‑то мерно, с трубчатым присвистом, вдохнул…