Страница 19 из 73
Фельдшер, вытянувшись при виде генерала, открыл шкафчик. На полках стояли склянки с йодом, касторкой, аспирином и марганцовкой. Рядом лежали рулоны бинтов и ваты.
— Индивидуальные перевязочные пакеты есть?
— Никак нет, — развел руками фельдшер. — В случае чего, так перевязываем, — он кивнул на рулоны бинтов.
— А если ранение серьезное? В живот? В грудь? Жгуты, кровеостанавливающие препараты?
Фельдшер посмотрел на меня с недоумением.
— Если ранение серьезное, ваше благородие, то мы отправляем в госпиталь. Если доедет. А так… на все воля Божья.
Я вышел из лазарета, шатаясь. Воздух на улице показался мне сладким и свежим после спертой атмосферы казарм и лазарета. Я стоял посреди этого грязного плаца, смотрел на серые стены, на солдат в их убогой форме, и меня накрыло.
Я понял, почему Воронцов в итоге так отреагировал на мои расчеты. Он знал, что даже мои, удешевленные втрое, комплекты будут для этой армии непозволительной роскошью. Не потому, что на них не было денег в казне. А потому, что система не была готова их принять. Система, где солдат был не ценной боевой единицей, а бесправным расходным материалом, которому не положено ни брони, ни нормальной аптечки. Где воровство интендантов и наплевательство командиров были нормой.
В этой системе мои технологии были не нужны. Они были опасны, ведь ломали привычный уклад. Требовали другого подхода, другого отношения к солдату. И самое главное, особенно страшное, требовали ответственности…
— Пойдем, — тихо сказал Воронцов, тронув меня за плечо. — Тебе нужно увидеть последнее.
Он повел меня на учебный полигон, который располагался за казармами. То, что я увидел, стало последним гвоздем в крышку гроба моих иллюзий.
Полигон представлял собой унылое, раскисшее поле, усеянное воронками от редких учебных гранат. В дальнем конце виднелась гряда мишеней, грубо сколоченные из досок ростовые силуэты, выкрашенные в черный цвет. Сейчас там как раз проходили учебные стрельбы.
Рота, которую мы видели на плацу, теперь лежала в грязной земле. По команде офицера, раздававшейся из рупора, они давали залп, потом долго и мучительно перезаряжали свои трехлинейки, потом снова давали залп. Никакого движения, никакой тактики. Просто механическое, тупое повторение одного и того же действия.
Я стоял на небольшом возвышении рядом с Воронцовым и наблюдал за этим удручающим зрелищем. У меня был с собой полевой бинокль, который я захватил с собой. Я навел его на мишени. После трех залпов всей роты, а это почти триста выстрелов, я насчитал на силуэтах от силы два десятка попаданий. Большинство пуль ушло «в молоко».
Это была не стрельба, а ритуальная трата патронов. Я опустил бинокль и посмотрел на самих солдат. На лицах не было сосредоточенности. Лишь все та же глухая, всепоглощающая апатия. Каждый просто отбывал повинность. Им было абсолютно все равно, попадут они или нет. Скорее бы все это закончилось, и можно было пойти на обед, где дадут очередную порцию серой каши.
— КПД три процента, — пробормотал я, обращаясь скорее к себе.
— Что? — не расслышал Воронцов.
— Коэффициент полезного действия, — пояснил ему. — Из ста процентов усилий, боеприпасов и времени в цель попадает только три. Остальные девяносто семь уходят в никуда.
Я снова посмотрел на солдат. И увидел не просто плохую выучку. Это была системная проблема. Этих парней никто не учил воевать. Их учили маршировать, чистить оружие и беспрекословно подчиняться приказам, о есть к прохождению проверок.
Я представил этих ребят в реальном бою. Против японцев, с их фанатичной преданностью императору и чутка более современным оружием. Против Кинетиков, способных в одиночку выкашивать целые отделения. И мне стало страшно. Не за себя, за них. Всех и каждого просто сметут и перемелют. Погибнут тысячами, десятками тысяч, удобряя своими телами поля Маньчжурии и окраины Владивостока. И никто даже не спросит, почему. Потому что система так устроена. Потому что солдат, это винтик, расходный материал.
Мы возвращались в город в том же гнетущем молчании. Я смотрел в окно, но не видел проплывающих мимо домов. Перед глазами стояли лица тех солдат. Пустые, безразличные глаза людей, у которых отняли будущее. Машина остановилась у ворот моей верфи. Прежде чем я вышел, Воронцов, наконец, нарушил молчание.
— Теперь ты понимаешь? — его голос был тихим и бесконечно усталым. — Понимаешь всю глубину этого бардака?
Я повернулся к нему. Он смотрел на меня с сочувствием, ожидая, что я раздавлен. Я молчал несколько секунд, собираясь с мыслями. А потом ответил, спокойно и твердо, глядя ему прямо в глаза.
— Да, Александр Сергеевич, теперь понимаю.
Я вышел из машины и, не оборачиваясь, пошел к проходной. Воронцов еще несколько минут сидел в машине, глядя мне вслед.
А я не сдался. Я все понял, но понял совсем не так, как ожидал старый граф. Я увидел абсолютную, жизненную необходимость того, что я делаю. Проблема была не в деньгах. Проблема была в прогнившей и неэффективной системе, которая пожирала и людей, и ресурсы. Система, которая готовилась вести войну двадцатого века методами середины девятнадцатого. И эту систему нужно было ломать, жестко через колено и как можно быстрее.
И тут в моей голове все сложилось в единую картину. Эта убогая пехотная часть. И моя Академия, где я готовил офицеров нового типа. И настойчивость, с которой Цесаревич проталкивал мои реформы. Он знал! Наследник знал и понимал эту пропасть. Уже начал строить мост через нее с одного берега. А я должен был начать строить с другого.
Мой проект был не просто бизнесом. Это была диверсия, удар под дых всей старой военной машине. Дав этим парням новое, эффективное оружие, я не просто повышал их шансы на выживание, менял самосознание. Давал им понять, что их жизнь чего-то стоит. И это неизбежно привело бы к конфликту, столкновению новой армии со старой системой.
Я вошел в свой кабинет и рухнул в кресло. В голове гудело.
— Алиса, анализ завершен?
— Да, Кирилл ,
— голос хвостатой был на удивление серьезным. —
Я проанализировала все, что мы сегодня видели. Уровень боеспособности линейных частей на тридцать семь процентов ниже расчетного минимума. В случае полномасштабного конфликта с противником, обладающим более современным вооружением, прогнозируемые потери в первые три месяца составят до шестидесяти процентов личного состава. Это не война, это будет бойня.
— Я знаю, — я потер виски. — И что ты предлагаешь?