Страница 9 из 73
Я кивнул, давая понять, что услышал его. Он понимал больше, чем говорил, но, как и подобает старому служаке, не лез, куда не просят. Я переоделся в принесенную Еленой свежую курсантскую форму, она сидела на мне немного мешковато, за время, проведенное в госпитале, я сильно похудел. В последний раз окинув взглядом ставшую почти родной палату, я взял свою трость, свою верную спутницу, от которой пока не решался отказаться, и направился к выходу.
На улице меня ударил в лицо свежий, пахнущий дождем и прелой листвой осенний воздух. У ворот госпиталя меня ждал черный, блестящий лаком автомобиль Воронцовых. Дверь открылась, и из нее вышла Елена. Она была в простом, но элегантном платье, и на фоне серого питерского неба казалась яркой, экзотической птицей.
— Готов, капитан? — спросила она с улыбкой, и в ее глазах плясали озорные искорки.
— Так точно, графиня, — ответил я, отдавая шутливую честь. — Готов к новым подвигам.
Я сел в машину, она плавно тронулась, унося меня из мира больничной тишины обратно в мир интриг, борьбы и амбиций обратно в Академию. Я знал, что там меня ждет далеко не теплый прием.
* * *
Автомобиль Воронцовых бесшумно скользил по мокрым улицам Петербурга. За окном проплывали величественные фасады, шпили и купола, имперская столица жила своей обычной, размеренной жизнью. Но я знал, что за этой внешней невозмутимостью, в стенах Императорской Военной Академии, кипят страсти, и мое возвращение станет катализатором, который превратит это тихое кипение в бурный взрыв. Но какой именно субстанции, это еще большой вопрос. Когда мы подъехали к главным воротам Академии, я почувствовал, как напряглась сидевшая рядом Елена. Девушка положила свою ладонь на мою руку, ее пальцы были холодными.
— Ты уверен? — тихо спросила она. — Может, стоило взять еще пару дней отпуска? Приехать по-тихому…
— Нет. — Я покачал головой. — Это нужно сделать именно так, громко и демонстративно. Они хотели моей смерти или моего позора, в итоге не получат ни того, ни другого.
Я сжал ее руку в ответ, и на моем лице появилась холодная улыбка, от которой Воронцова слегка поежилась.
— До сих пор не могу привыкнуть к твоей тёмной стороне. А я ведь росла среди не самых праведных дядек — прошептала Елена, и тут же впилась в меня губами. На пару минут пришлось задержаться в салоне.
Я открыл дверь и вышел из машины. На мгновение зажмурился от яркого дневного света, а затем, опираясь на свою верную трость, сделал первый шаг на территорию Академии, после чего подал руку графине. Мой фактически адъютант Грушин, который уже ждал у ворот, тут же подскочил ко мне, его лицо сияло от искренней радости.
— С возвращением, командир! — выпалил он, козыряя. — Мы вас заждались!
— Вольно, Грушин, — усмехнувшись, ответил ему. — Веди, давай, грозный воин.
Мы направились к главному корпусу. Я шел медленно, нарочито медленно, каждый удар моей трости о брусчатку плаца отдавался гулким эхом в наступившей тишине. Новость о моем прибытии разнеслась по Академии с быстротой лесного пожара. Из окон аудиторий, из дверей казарм высовывались любопытные головы. У некоторых даже занятия прервались. Курсанты высыпали на крыльцо, в коридоры, выстраиваясь вдоль моего пути, как зрители, ожидающие выхода гладиатора на арену.
Когда вошел в огромный гулкий вестибюль главного корпуса, все разговоры мгновенно стихли. Сотни глаз уставились на меня. В этой тишине были слышны только три звука: мой тяжелый шаг в армейских ботинках, глухой стук моей трости и учащенное биение моего собственного сердца. И в этот момент я увидел те самые милые лица. Они стояли плотной группой у подножия парадной лестницы, преграждая мне путь. «Золотая молодежь» Империи, наследники громких фамилий, те, кто еще вчера считал себя хозяевами этого мира. Среди них я узнал многих приятелей Голицына, тех, кто злорадно смеялся за моей спиной и ставил на мою смерть.
Лица были как на подбор: бледные, с искаженными от изумления и ужаса чертами. На них было написано не просто разочарование. Я видел, как один из них, какой-то безусый княжич, щуплый до безобразия, инстинктивно перекрестился. Другой, постарше, побледнел как полотно и сделал шаг назад, наткнувшись на своего товарища.
Они смотрели на меня, как на призрака, восставшего из могилы. Как на какое-то инфернальное существо, которое нарушило все законы их уютного предсказуемого мира. В их вселенной люди моего происхождения не могли победить таких, как Голицын. А если и побеждали чудом, то точно не возвращались через месяц из госпиталя, выглядя так, будто просто съездили на курорт. Мое возвращение, мое само существование было для них аномалией, сбоем в матрице сословного мировоззрения.
Я остановился в нескольких шагах от них, не сказал ни слова, просто смотрел на них. Прямо, не мигая, переводя свой холодный, оценивающий взгляд с одного лица на другое. Я видел, как под моим взглядом они съеживаются, отводят глаза, как их аристократическая спесь улетучивается, оставляя лишь липкий, животный страх. Похоже, я стал их личным ночным кошмаром, воплощением той силы, которую они не могли ни понять, ни контролировать, тем более купить.
— Дорогу, — мой голос прозвучал тихо, но в гулкой тишине вестибюля он пронесся, как раскат грома.
Они не сразу поняли, а потом, как по команде, расступились. Неохотно, медленно, как море перед Моисеем. Золотые зайчики образовали живой коридор, и я прошел сквозь этот строй. Я чувствовал на своей спине их взгляды, полные ненависти, бессильной злобы и страха, и это чувство было слаще любого вина.
Да, сейчас я наслаждался их страхом, заодно анализировал, взвешивал, оценивал его потенциал. Этот страх был моим новым оружием, более мощным, чем любой клинок или пистолет. Это был страх перед неизвестностью, перед силой, которая ломала их мир. И я собирался использовать это оружие на полную катушку.
Поднявшись на несколько ступеней парадной лестницы, я обернулся и еще раз окинул взглядом застывший внизу строй. С одной стороны побледневшие, напуганные аристократы. А вот с другой стороны я увидел другие лица.
В тот самый миг, когда аристократическая толпа, съежившись под моим взглядом, неохотно расступилась, тишина взорвалась. Но не криками ужаса или ненависти. Это был мощный, многоголосый гул, идущий откуда-то из глубины вестибюля, из боковых коридоров, с верхних галерей.
— Вернулся!
— Строганов!