Страница 16 из 73
— Вы всегда так… глубоко копаете? — спросила она, снова кивнув на мой планшет, где были не только схемы сражений, но и графики поставок продовольствия, таблицы потерь от болезней и даже анализ морального состояния войск на основе писем солдат.
— Я ищу закономерности, — ответил я. — Война, это не хаос, а система. Очень сложная, кровавая, но система. И если понять ее правила, можно научиться ее контролировать.
— Интересная теория, — она задумчиво посмотрела на меня. — Большинство здесь видят в войне лишь славу, доблесть и честь.
— Слава, доблесть и честь, это красивая обертка, в которую заворачивают смерть и грязь, чтобы солдаты охотнее шли умирать, — отрезал я со своим обычным цинизмом.
Она нахмурилась, явно не согласная с такой формулировкой, и уже собиралась возразить, но в этот момент в зал библиотеки вошел дежурный офицер и громко объявил:
— Господа курсанты! Через три дня, в субботу, состоится ежегодный Осенний Бал Академии! Явка обязательна для всех курсантов первого и второго курсов! Форма одежды парадная!
Объявление утонуло в радостном гуле, который пронесся по рядам аристократов. Бал! Главное светское событие осени. Возможность блеснуть нарядами, завести полезные знакомства, пофлиртовать с дочерями генералов и министров. Я же мысленно застонал. Еще одно бесполезное, напыщенное сборище, на которое придется потратить целый вечер.
Елена тоже помрачнела.
— Не любите балы? — с легкой иронией спросил я.
— Терпеть не могу, — честно ответила она. — Пустая трата времени. Лучше бы устроили дополнительные тактические учения. Но, — она вздохнула, — долг есть долг.
Она еще раз взглянула на меня, и в ее взгляде я прочел что-то новое. Не просто интерес, а… любопытство.
— Что ж, курсант Строганов, до встречи на поле боя, — сказала она, имея в виду паркетный пол бального зала.
Она развернулась и легкой, стремительной походкой направилась к выходу. А я еще долго смотрел ей вслед, понимая, что сегодняшний вечер в библиотеке был куда более важным сражением, чем все те, что я моделировал на своем планшете. И я, кажется, не проиграл.
* * *
Новость о бале всколыхнула весь наш простолюдинский курятник. Если аристократы предвкушали очередную возможность блеснуть и покрасоваться, то для нас это была головная боль. Парадная форма курсанта, которую нам выдали, выглядела прилично, но на фоне расшитых золотом мундиров родовой гвардии князей и графов мы смотрелись бы, как воробьи в стае павлинов.
— Опять будут пялиться, как на грязь под ногтями, — мрачно бурчал Семен Грушин, вертя в руках свой скромный курсантский китель. — В прошлом году один из этих хлыщей спросил меня, не из их ли конюшни я сбежал. Еле сдержался, чтобы не начистить ему рыло.
— Главное, не поддаваться на провокации, — назидательно произнес Алексей Лаврентьев, протирая очки. — Наша задача быть незаметными. Пришли, постояли у стенки, ушли.
Но в этот раз все было сложнее. Через день после объявления по казармам пронесся слух, а затем и официальное разъяснение от факультетского начальства, которое зачитал нам наш куратор, вечно недовольный майор из «служивых».
— … в соответствии с указом Его Императорского Величества от 1899 года, форма одежды на официальных мероприятиях Академии должна соответствовать высшему из имеющихся у курсанта званий и отражать его боевые заслуги, — монотонно бубнил он, глядя поверх наших голов. — При наличии государственных наград, ношение их обязательно.
В рядах аристократов, которым это зачитывали отдельно, наверняка царило ликование. Это был их звездный час. Многие из них, едва достигнув совершеннолетия, уже числились корнетами и поручиками в гвардейских полках, шефами которых были их отцы и деды. Они могли явиться на бал в сверкающих кирасах и ментиках, увешанные аксельбантами. Для нас же это правило не меняло ничего. Ну, почти.
— Что это значит, курсант Строганов? — с ехидной ухмылкой спросил меня один из подпевал Голицына, когда мы столкнулись в коридоре. Его звали Александр Мелицкий, племянник какого-то влиятельного князя. Он был одним из тех, кто ненавидел меня особенно сильно. — В какой форме явишься ты? Попросишь у нашего повара его заляпанный передник? Говорят, твой отец был трактирщиком.
Его дружки мерзко заржали. Я прошел мимо, не удостоив его даже взглядом. Но внутри все кипело. Этот мелкий пакостник не знал, какую яму он сам себе роет…
Вечером в своей комнате я стоял перед шкафом. В нем, в отдельном чехле, висело то, что я привез с собой из госпиталя ИСБ, но ни разу не надевал. Моя новая парадная форма.
— Алиса, ты уверена, что это хорошая идея? — спросил я, глядя на свое отражение в тусклом зеркале.
— Хорошая? Дорогой хозяин, это гениальная идея! — ее голограмма восседала у меня на плече, с восторгом разглядывая мундир. — Это не просто форма. Заявление! Пощечина им всем. Ты используешь их же правила против них.
Она была в общем-то права. Я достал мундир, темно-серое сукно, почти черное, идеального покроя. Никакой позолоты, никакой мишуры. Только строгие серебряные пуговицы с гербом Особого Корпуса, серебряный же галун на воротнике и обшлагах, и погоны… капитана.
— А теперь самое вкусное, — промурлыкала Алиса. Она щелкнула пальцами, и рядом к ней по воздуху прилетела бархатная подушечка, на ней лежали мои награды. Орден Святого Георгия второй степени и Орден Святого Александра Невского, за ту кровавую баню в порту. И несколько медалей, попроще, за предыдущие боевые выходы, о которых в Академии никто и не догадывался.
Алиса, как заправский денщик, с помощью своих нанитов начала аккуратно крепить их на мой китель. Ее виртуальные ручки порхали, располагая колодки с идеальной точностью. Последним хвостатая водрузила мне «Георгия» на шею.
— Ну вот, — с удовлетворением произнесла она, когда закончила. — Теперь ты выглядишь, как правильный офицер. Иди, мой герой, покори их всех. Или порви, как тузик грелку!..
Когда вышел из своей каморки, первыми, кого я встретил, были как раз Мелицкий и его компания. Они стояли в коридоре, одетые в свои щегольские мундиры, и явно ждали меня, чтобы насладиться моим унижением.
Когда я появился, их челюсти коллективно отвисли. Смешки застряли в горле, все смотрели на меня, как на привидение. На мои капитанские погоны, на тяжелый Георгиевский крест на шее. Мелицкий, который сам был всего лишь корнетом, побледнел, потом покраснел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог выдавить ни слова.