Страница 15 из 73
Глава 4
Победа в мастерской была тихой, но пьянящей. Мы создали то, что считалось невозможным из-за больших затрат на проектирование и дальнейшее производство. И это чувство всемогущества, пусть и мимолетное, было опаснее любого стимулятора. Оно давало иллюзию, что все идет по плану, что я контролирую ситуацию. Но Академия, этот огромный, неповоротливый механизм, жила по своим законам, и она быстро напомнила мне, что я всего лишь винтик. Маленький, чужеродный, но все еще винтик в ее системе.
Мои вылазки в «Бастион» не остались незамеченными. Несколько раз я едва успевал вернуться к утреннему построению, и мой усталый вид, а также легкий запах производства, который всегда оставался после работы с нанитами, вызывали подозрительные взгляды. Руководство, связанное по рукам приказом сверху, не могло мне ничего предъявить, но давление стало другим. Более тонким, изощренным.
Меня начали заваливать обязательными, но абсолютно бесполезными мероприятиями. Лекции по геральдике, где престарелый барон с упоением рассказывал о происхождении герба какой-нибудь захудалой ветви Рюриковичей. Уроки придворного этикета, на которых нас учили, под каким углом нужно кланяться фрейлине императрицы. Апофеозом стал обязательный курс бальных танцев, где я, опираясь на свою трость и проклиная все на свете, должен был изображать изящество, вальсируя с воображаемой партнершей. Аристократы откровенно потешались, глядя на мои «успехи». Я терпел, стиснув зубы, понимая, что это часть игры. Они пытались сломать меня, заставить сорваться, дать им повод.
Единственным моим убежищем оставалась библиотека. Здесь, среди пыльных фолиантов, я снова становился собой. Я переключился с технической литературы на военную историю. Мне нужно было понять не только, как этот мир работает, но и как он воюет. Какие ошибки совершали его полководцы, какие уроки они извлекали, во что верили. Это было ключом к пониманию их менталитета.
Я сидел в своем обычном углу, заваленный стопкой книг. Сегодня моим «пациентом» был знаменитый Суворовский поход через Альпы, который в этом мире был еще более драматичным и кровавым из-за участия в нем первых, еще слабо контролируемых Кинетиков со стороны французов. Я анализировал не столько сами сражения, сколько логистику, систему снабжения, работу разведки. Для меня это был не героический эпос, а сложная системная задача с множеством переменных. Я чертил на своем планшете схемы, выстраивал графики, бормотал себе под нос, полностью погрузившись в процесс.
— Вы ошибаетесь.
Голос, прозвучавший рядом, был спокоен, мелодичен, но с едва уловимыми стальными нотками. Я так глубоко ушел в свои расчеты, что не услышал, как кто-то подошел. Я поднял голову.
Надо мной, скрестив руки на груди, стояла Елена Воронцова. Девушка была одета в строгую курсантскую форму, которая, впрочем, лишь подчеркивала ее идеальную фигуру. Светлые волосы были собраны в тугой узел на затылке, ни единого лишнего локона. Но главное были глаза, ясные, серые, умные и немного насмешливые. Она смотрела не на меня, а на экран моего планшета.
— Прошу прощения? — я слегка опешил.
— Я говорю, вы ошибаетесь в своем анализе, — повторила она, указывая тонким пальцем на одну из моих схем. — Вы рассматриваете действия генерала Розенберга как тактическую ошибку, приведшую к неоправданным потерям. Вы пишете, что ему следовало обойти перевал, а не штурмовать его в лоб.
— Это не ошибка, это преступная халатность, — возразил я, возвращаясь в привычную роль циничного аналитика. — Он положил там два полка, цвет гренадерской дивизии. Обходной маневр, пусть и занял бы на два дня больше, сохранил бы ему людей и позволил бы ударить французам во фланг.
— Это взгляд теоретика, курсант Строганов, — на ее губах мелькнула легкая улыбка. — Вы сидите здесь, в тепле и тишине, и двигаете по карте красивые стрелочки. А теперь представьте себе реальность. Зима, горы, снег по пояс. Солдаты голодны, измотаны. У них нет теплой одежды и заканчиваются боеприпасы. Каждый лишний день марша, это сотни обмороженных и умерших от истощения. Розенберг не мог ждать, у него не было этих двух дней. Он пожертвовал двумя полками, чтобы спасти всю остальную армию, которая просто не дошла бы до конца обходного пути. Это был не выбор между хорошим и плохим решением. Это был выбор между плохим и ужасным…
Она говорила страстно, увлеченно, ее глаза горели, не просто пересказывала учебник. Она жила этим, чувствовала это. Как ни крути Воронцова была дочерью боевого генерала, выросшей в окружении солдат, и война для нее была не абстрактной схемой, а суровой, кровавой реальностью.
— Жертва была неоправданной, — уперся я, хотя в глубине души понимал, что отчасти она права. Но мне нравился этот спор, нравился блеск ее глаз. — Если бы разведка работала эффективнее, они бы знали о состоянии перевала заранее и могли бы проложить другой маршрут. Если бы интенданты не воровали, у солдат была бы теплая одежда. Ошибка Розенберга, это лишь следствие системного провала всей кампании. И поверьте мне на слово, я знаю о чём, говорю.
— Возможно, — она на мгновение задумалась, и в ее взгляде я увидел не женское упрямство, а работу острого, аналитического ума. — Но полководец на поле боя работает не с тем, как «должно быть», а с тем, что есть. И в тех условиях, с теми ресурсами, что у него были, его решение, каким бы жестоким оно ни казалось, было единственно верным. Это называется «солдатская правда», курсант. Она редко совпадает с кабинетной.
Мы смотрели друг на друга. Спор зашел в тупик, но никто из нас не чувствовал ни раздражения, ни злости. Наоборот, я чувствовал странное, давно забытое удовольствие от общения с равным. Она была первой за долгое время, кто спорил со мной не из упрямства или желания унизить, а потому что искренне верила в свою правоту и могла ее аргументировать. И в ее аргументах была своя, суровая логика.
— Пожалуй, в этом что-то есть, — наконец признал я, слегка смягчаясь. — Ваша точка зрения имеет право на существование.
— Она не просто имеет право, она единственно верная, — тут же парировала она, и в ее глазах снова вспыхнули насмешливые искорки.
Я невольно улыбнулся.
— Вы невыносимы, курсант Воронцова.
— Взаимно, курсант Строганов, — ответила она, и тоже улыбнулась.
И в этот момент, между нами что-то изменилось. Словно спала невидимая стена, разделявшая аристократку и простолюдина, отличницу и темную лошадку. Мы были просто два человека, два курсанта, два ума, столкнувшихся в интеллектуальном поединке и нашедших в нем взаимное уважение.