Страница 49 из 61
Пустота нигилизма
Фильм, на который предложила пойти Юнда, оказался тяжёлым. Не в смысле сюжета — там была стандартная история про человека, который искал Бога, нашёл, разочаровался, потом снова поверил. Красивая картинка, хорошая музыка, но послевкусие осталось горьковатое, как недопитый кофе на дне чашки.
Ребята вышли из кинотеатра, ночной город встретил их холодным ветром и редкими прохожими. Юнда накинула капюшон, засунула руки в карманы. Алессар шёл рядом, глядя себе под ноги, и молчал.
— Ну как тебе? — спросила Юнда, чтобы нарушить тишину.
— Нормально, — ответил он.
— «Нормально» — это что за характеристика такая?
— Нормально — значит, неплохо. Актёры хорошие, спецэффекты отличные, музыка ничего так.
— А суть фильма?
— А что с сутью?
— Герой всё время искал Бога. Верил, не верил, сомневался. А потом понял, что Бог внутри. Светлая история.
— Светлая? — Алессар усмехнулся. — Скучная. И наивная.
— Почему это наивная?
— Потому что Бога нет и никогда не было.
Юнда посмотрела на него в полном недоумении. Он сказал это с такой уверенностью, что стало ясно: Алессар презирает любое другое мнение на этот счёт.
— Тот ещё разговорчик, конечно, — сказала она. — Обсудим потом, когда ты будешь в духе.
— А когда? Завтра? Завтра я буду думать то же самое.
Она вздохнула.
— Ладно. Давай присядем.
Они нашли скамейку у дороги, сели. Мимо проезжали машины, свет фар выхватывал из темноты их лица, а потом снова прятал в ночи.
— Ты во что-нибудь веришь? — спросил Алессар. — В Бога? В высшие силы? В карму?
— Я агностик, — пожала плечами Юнда. — Я не знаю, есть ли Бог. И, честно говоря, этот вопрос для меня не на первом месте.
— А на каком?
— На десятом или на пятнадцатом. У меня есть учёба, экзамены, отношения с тобой, с мамой, с бабушкой. Есть камень, наконец. Мне некогда думать о том, сидит ли кто-то на небесах.
— То есть тебе всё равно?
— Не всё равно. Просто я не могу знать наверняка, и никто не может. Поэтому я не трачу на это силы.
Алессар откинулся на спинку скамейки, посмотрел на небо. Звёзды сегодня были тусклыми — то ли из-за облаков, то ли из-за городской подсветки.
— А я не верю, — сказал он. — Ни в Бога, ни в высшие силы, ни в судьбу.
— Почему?
— Это началось не вчера. Я всегда так думал. Но после того как умер отец… — он замолчал, сжал губы. — После этого я окончательно утвердился.
— Алессар…
— Потому что если Бог есть, почему он позволил ему умереть? Отец был хорошим человеком. Никого не убивал, не воровал, не обманывал. Любил мать, возился с нами, работал на двух работах. А Бог взял и забрал его в сорок лет. Оставил троих детей и женщину, которая до сих пор не может выйти замуж, без веры и надежды на лучшее.
— Алессар, послушай…
— Не надо меня утешать, — Он поднял руку. — Я не прошу утешения. Я просто объясняю, почему не верю. Если Бог есть, он либо жестокий, либо бессильный. Жестокий — не заслуживает веры. Бессильный — не заслуживает громкого имени.
— А может, у Бога другие планы?
— Какие? Сделать так, чтобы ребёнок рос без отца? Чтобы мать одна тащила троих? Это гениальный план, ничего не скажешь.
Юнда молчала. Она не знала, что ответить. Потому что в его словах была и правда.
— Я говорю, что Бог есть, — осторожно заметила Юнда. — Я говорю, что не знаю этого.
— А я знаю. Его нет. Посмотри на мир. Войны, болезни, голод, несправедливость. Дети болеют раком. Стариков выбрасывают на улицу. Хорошие люди умирают молодыми, а подонки живут до ста лет и умирают мирно в собственной постели. И ты хочешь сказать, что за всем этим стоит кто-то разумный?
— Может, он просто не вмешивается.
— Тогда зачем он нужен?
Юнда не ответила. Она лишь почувствовала бедром, как камень в кармане джинсов Алессара стал теплее.
— Алессар, — сказала она. — Я понимаю, почему ты так думаешь. Но есть люди, которым вера помогает. Не потому, что Бог существует, а потому, что им легче жить с этой мыслью.
— Пусть верят, — равнодушно сказал он. — Мне всё равно.
— А что должно случиться, чтобы тебе стало легче?
— Не знаю. Если бы была хоть какая-то связь с теми, кто умер. Поговорить с ним, убедиться, что он там и ему хорошо.
— А если он правда там? — девушка показала глазами в сторону неба.
— Нет его там, Юнда. Он в земле, лежит в гробу. Я видел его на похоронах мельком, мать не разрешила смотреть.
Он замолчал, она привычно взяла его за руку.
— Я не буду тебя убеждать, — сказала она. — Это бесполезно.
— Да, бесполезно.
— Но и ты не будешь убеждать меня.
— Я и не пытаюсь.
— Тогда давай просто посидим.
Они сидели на скамейке, держась за руки, и смотрели на тусклые звёзды.
— Знаешь, — сказал Алессар. — Иногда я завидую верующим. Им проще. Они могут помолиться, попросить, поверить, что их услышат. Могут надеяться на кого-то другого. А я просто сижу и жду, когда полегчает, но легче не становится.
— Обязательно полегчает, — сказала Юнда.
— Когда?
— Не знаю. Но ты перестанешь злиться.
— Я не злюсь. Я просто устал нести это.
— Ты имеешь право уставать.
Он хотел что-то сказать, но в этот момент камень в кармане ослепительно вспыхнул. Алессар не успел вытащить его — мир дёрнулся, пошёл рябью, и они оба провалились в темноту. Алессар приземлился на сухую, холодную, без единой травинки землю. Он поднял голову — вокруг зияла пустота. Бесконечная серая равнина, без неба, без горизонта, без света.
— Опять? — простонал парень. — Юнда? — настороженно позвал Алессар.
Никто не ответил, парень встал. Ноги не болели, но он ничего не чувствовал. Как будто у него не было тела. Как будто он был призраком в мире, где нет никого, кроме него. Парень пошёл вперёд, равнина не менялась. Спустя вечность он наконец увидел вдалеке фигуру.
— Юнда! — крикнул он и побежал.
Но когда приблизился, понял, что это не Юнда. Это был он сам, вернее, его точная копия, только без лица — гладкий серый овал вместо глаз, носа, рта.
— Ну и что это за дичь? — спросил Алессар.
— Я — твоё ничто, — ответила фигура голосом, похожим на эхо. — Я — твоя вера, которой нет.
— Я не говорю, что ничего нет. Я просто не верю в Бога.
— А во что ты веришь?
— В Юнду, в дружбу, в любовь.
— Это временно. Когда Юнда уйдёт, что останется?
— Она не уйдёт.
— Все уходят. Твой отец ушёл, уйдёт и мать. Друзья уйдут, Юнда уйдёт. Что останется?
— Я.