Страница 70 из 116
— Не что? Не сломан? — Голос Фостера теперь звучит мягче. — Крю. Мы все сломаны. Это не дисквалифицирующий фактор для любви. Это просто значит быть живым человеком.
— Я не просто сломан. Я… — Я с трудом подбираю слова. — Она хочет воскресные ужины, рождественские утренники и полный дом детей, устраивающих бардак. Она хочет нормальной жизни. Я не могу дать ей нормальную жизнь. Я даже не знаю, как эта нормальность выглядит.
— Значит, ты научишься. Вместе с ней.
— А если не смогу? Что, если я попытаюсь, облажаюсь и сделаю ей еще больнее, чем уже сделал? — Я качаю головой. — По крайней мере, так все чисто. Она может двигаться дальше. Найти кого-то получше.
— Кого-то вроде повара Риса?
Это имя ощущается как нож между ребрами.
— Да, — выдавливаю я. — Кого-то вроде него.
Фостер долго молчит. Затем откладывает молоток и садится на ступеньки крыльца, глядя на деревья.
— Знаешь, что я думаю? — произносит он. — Я думаю, ты так сильно боишься, что тебя бросят, что предпочитаешь уходить первым. Я думаю, ты убедил себя, что это благородно – защитить ее от самого себя, хотя на самом деле это просто трусость.
— Спасибо за поддержку.
— Я здесь не для того, чтобы поддерживать твои херовые решения. Я здесь, чтобы сказать тебе, что ты ведешь себя как полный кретин. — Он бросает на меня взгляд. — Эта девушка – лучшее, что когда-либо с тобой случалось. А ты отпустил ее, потому что слишком боялся узнать, останется ли она.
Эти слова бьют куда-то глубоко, туда, куда я старался не заглядывать.
— Слишком поздно, — отвечаю я. — Эмми уже живет дальше.
— Одно свидание – это не «живет дальше». Одно свидание – это попытка отвлечься от мудака, который разбил ей сердце. — Фостер встает, отряхивая джинсы. — Еще не слишком поздно, Крю. Но будет, если ты продолжишь прятаться здесь, строя дом, в которой никогда не будешь жить, и притворяясь, что в порядке, хотя на самом деле разваливаешься на части.
Я не отвечаю. Просто смотрю на доски под своими ногами, на вбитые мной гвозди – осязаемое доказательство работы, на которое я могу указать и сказать: это сделал я. Я это починил.
Если бы только все было так просто.
Остаток дня мы работаем в тишине. Крыльцо приобретает форму – доска за доской, гвоздь за гвоздем. Что-то целое, рождающееся из чего-то сломанного.
Какая-то часть меня хочет, чтобы с людьми все было так же просто.
Какая-то часть меня хочет вырвать из себя все прогнившие детали и заменить их чем-то новым, чем-то достойным девушки, в которую я влюбился.
Не потому, что меня кто-то заставил. Не потому, что так было положено по договору.
А потому, что она заслуживала большего, чем тот человек, которым я был. Большего, чем тот человек, которым я все еще являюсь.
Но я не умею быть кем-то другим.
И некоторые вещи, будучи однажды сломанными, невозможно починить с помощью молотка и гвоздей.
———
В ту ночь я лежу на голом полу дома – мебели пока нет, только спальный мешок и фонарь – и смотрю в потолок.
Через окна мне видны звезды. Тысячи звезд, такие яркие и четкие, какими они никогда не бывают в Далласе.
«Иногда их видно с моего балкона», – сказал я ей однажды. — «Поздно ночью, когда большая часть города спит».
Интересно, смотрит ли Эмми сейчас на небо.
Интересно, думает ли она обо мне вообще, или уже заменила меня кем-то, с кем все не так чертовски сложно.
Интересно, знает ли су-шеф Рис, какой кофе она пьет, или то, что она плачет над рекламой бумажных полотенец, или что фальшиво напевает себе под нос, когда тестирует новые рецепты.
Интересно, научится ли он читать ее так, как научился я – каждое изменение настроения, каждую невысказанную потребность.
Интересно, позволит ли она ему.
Мой телефон вибрирует. Я достаю его – связь едва ловит на одно деление – и вижу сообщение от Фостера.
Фостер: Еще не слишком поздно.
Я долго смотрю на эти слова.
Затем откладываю телефон и закрываю глаза.
Но я не сплю.