Страница 63 из 116
Глава двадцать третья
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
ВСЕМУ СВОЕ МЕСТО
Эмми
— Ладно, хватит. Я больше не могу на это смотреть.
Крю бросает на меня свирепый взгляд поверх разделочной доски, его нож замирает на полпути.
— Я режу лук. Что не так?
— У тебя совершенно неправильная техника. Ты так без пальца останешься.
— Я обезвреживал подозреваемых голыми руками. Думаю, с луком я как-нибудь справлюсь.
— Обезвреживать подозреваемых и шинковать лук – два совершенно разных навыка.
Я оттесняю его бедром в сторону и забираю нож.
— Вот. Смотри. Тебе нужно оставить корень целым, видишь? Затем режешь по горизонтали, потом по вертикали, и потом поперек. Идеальные кубики каждый раз.
Он наблюдает за мной с той напряженностью, которую, вероятно, приберегает для тактических инструктажей.
— А при чем тут корень?
— Он держит все вместе. Не дает луковице развалиться, пока ты режешь.
— Это кажется… излишне сложным.
— Это кулинария, милый. Контролируемый хаос.
Ласковое обращение срывается с моих губ прежде, чем я успеваю себя остановить. Мы оба замираем.
— Я хотела сказать… — начинаю я.
— Все в порядке, — быстро перебивает он. — Это, э-э… все в порядке.
Какое-то время мы просто стоим, и кухня вдруг кажется очень тесной.
— Итак. — Я прочищаю горло. — Ты хочешь научиться это готовить или нет? Потому что мне нужна помощь, если я собираюсь протестировать три рецепта за сегодняшний вечер.
— Я же сказал, что помогу.
Крю забирает нож, ставя руки так, как я ему показала.
— Так что мы там готовим?
— Филе-миньон с соусом из красного вина, картофельное пюре с трюфелями и шоколадное суфле, которое получится либо идеальным, либо обернется полной катастрофой. — Я туже затягиваю фартук. — Это для главы «Кулинария, чтобы впечатлить». Еда для свидания.
— Кажется, это слишком много еды для двоих.
— Дело в самом процессе, а не в количестве. Хотя… — Я усмехаюсь, глядя на него. — Ты точно будешь доедать остатки.
Он издает звук, который можно принять за согласие, и начинает резать. Его техника все еще хромает, но он старается, и от одного только вида того, как Крю Дженсен – заслуженный агент ФБР – старательно шинкует лук, у меня щемит в груди.
Не надо, — говорю я себе. — Не лезь туда.
Слишком поздно. Я лезу туда уже несколько недель.
— Так, лук в кастрюлю для соуса.
Я объясняю ему, что делать дальше: обжарить филе, чтобы получилась идеальная корочка, приготовить соус из красного вина, почистить и отварить картофель до мягкости. Крю следует инструкциям с военной точностью, задает уточняющие вопросы и делает мысленные пометки.
— А у тебя и правда неплохо получается, — говорю я ему.
— Я хорошо следую протоколам.
Он почти улыбается. Почти.
Пока картошка варится, мы переходим к фокачче. Потому что какой же изысканный ужин со стейком без теплого хлеба, чтобы макать его в соус?
— Тебе нужно его вымесить, — объясняю я, вываливая липкое тесто на присыпанную мукой столешницу. — Размять клейковину. Чтобы тесто стало гладким и эластичным.
— Покажи.
Я показываю: ребром ладони толкаю вперед, складываю, поворачиваю, повторяю. Ритм медитативный, знакомый. Я пеку хлеб с шести лет, стоя на табуретке на кухне у бабушки.
— Твоя очередь.
Крю подходит к тесту так, словно оно может на него напасть. Он давит слишком сильно, и оно прилипает к его ладони.
— Нежнее, — говорю я. — Это не подозреваемый. Тебе не нужно его заламывать.
— Это сложнее, чем кажется. — Его губы кривятся в ироничной усмешке.
— Иди сюда.
Я становлюсь позади него, обхватываю его руками и кладу свои ладони поверх его.
— Вот так. Чувствуешь ритм?
Он замирает.
Я прижимаюсь к его спине, мои руки движутся вместе с его руками, направляя каждое движение. Я чувствую напряжение в его плечах, слышу, как его дыхание становится прерывистым.
— Эмми. — Его голос звучит хрипло.
— Просто почувствуй, — шепчу я. — Надавил, сложил, повернул. Надавил, сложил, повернул.
Мы месим тесто вместе, мое тело движется в такт с его, и это…
Это слишком.
— Кажется, я понял, — говорит Крю через минуту, и я быстро отстраняюсь с пылающим лицом.
— Точно. Да. Хорошо. Ты понял.
Мы не смотрим друг на друга.
Фокачча отправляется в миску подниматься. Филе обжарено и отдыхает, картофельное пюре томится на дальней конфорке. Я начинаю отделять белки от желтков для суфле, остро ощущая, как Крю перемещается по кухне за моей спиной, убирает, расставляет все по местам, стараясь помочь, и от этого у меня щемит сердце.
— Можно тебя кое о чем спросить? — произносит он.
— Конечно.
— Почему кулинария?
Я останавливаюсь с шоколадом в руке.
— Что ты имеешь в виду?
— Почему именно это? Кулинарные книги, рецепты, вот это все. Почему именно готовка?
Это серьезный вопрос. Не пустая болтовня, не поверхностный интерес. Он действительно хочет знать.
— Моя бабушка, — отвечаю я, снова принимаясь за помешивание. — Она меня научила. Каждое воскресенье я приходила к ней, и мы готовили вместе – все, что ей в тот день хотелось. Что угодно. Тамале, тушеное мясо, домашнюю пасту. Она говорила, что еда – это способ показать людям, что ты их любишь.
— Отсюда и идея для книги. Готовить для своего человека.
— Да. — Я улыбаюсь воспоминаниям. — Она часто говорила, что сказать «я люблю тебя» может каждый, но далеко не каждый сможет приготовить тебе еду со вкусом дома. Еда – это любовь, которую можно подержать в руках.
Крю на мгновение замолкает.
— Звучит так, будто она была чудесной.
— Так и было. Она умерла несколько лет назад. Рак. — Я смаргиваю неожиданно подступившие слезы. — Прости. Не знаю, почему я…
— Не извиняйся.
— Я просто иногда по ней скучаю. Особенно когда готовлю. Такое чувство, будто она все еще здесь, понимаешь? Будто я продолжаю делать что-то важное.
Он подходит ближе. Не прикасается, но стоит рядом. Просто присутствует.
— А как насчет тебя? — спрашиваю я, отчаянно желая сменить тему. — В чем твоя страсть? Что ты любишь?
Кажется, этот вопрос застает его врасплох.
— Я не… не уверен, что у меня есть страсть.
— У каждого есть какая-то страсть.
— У меня есть режим. Инструкции. Это не то же самое, что любить что-то.
— А что было раньше? Кем ты хотел стать в детстве?
Снова пауза. В этот раз длиннее.