Страница 43 из 44
Глава 23
Глава 23
Глава 23
Илья
О том, что Марта с Лёвой были у моря с Тимуром и его компанией, я узнал не от Зои, не от города и даже не от собственной паранойи.
От сына.
Он пришел ко мне во вторник — мы договорились, что я помогу ему с каким-то школьным проектом про “акустику пространства”, и это был первый случай за долгое время, когда он ехал ко мне не потому, что “так надо”, а потому, что правда хотел. Маленькая победа. Очень маленькая. Но я за такие теперь цеплялся как утопающий.
Мы сидели у Кости на кухне, пили чай, и Лёва между делом сказал:
— А в воскресенье у Тимура было прикольно. Они жарили рыбу, и море реально звучит по-разному в камнях и на мокром песке.
У меня внутри всё упало так быстро, что, кажется, даже Костя это услышал.
— У Тимура? — переспросил я максимально ровно.
— Ну да. У него с ребятами. Мама нас водила.
Мама нас водила.
Не “случайно попали”.
Не “все там были”.
Осознанное действие. Выбор.
Я кивнул и потянулся к кружке, хотя чай уже был холодный.
— Понятно. И как тебе?
— Нормально. Там мужики нормальные. Не душные.
Костя кашлянул, пряча улыбку.
— А Тимур? — спросил я, ненавидя себя за вопрос уже в ту секунду, когда он вылетел.
Лёва посмотрел на меня слишком внимательно.
— Тоже нормальный.
“Тоже нормальный”.
Вот как, значит. У ребенка теперь в поле появился еще один взрослый мужчина. Не отец, не дядя из телевизора, а реальный человек, рядом с которым “нормально”. У меня к горлу подступила такая ярость, что на секунду потемнело в глазах. Не на Тимура даже. На ситуацию. На самого себя. На все годы, которые я думал, что мой статус в их жизни незыблем. Что как бы я ни косячил, центр у системы один — я. А теперь система перестраивалась без моего разрешения, и это было справедливо до омерзения.
— Пап, — сказал Лёва вдруг. — Только не начинай.
Я замер.
— Что не начинать?
— Ну вот это лицо.
— Какое?
— Такое, как будто тебе сейчас хочется сказать, что мама всё неправильно делает.
Я поставил кружку на стол очень аккуратно.
— Я не собирался.
— Собирался.
Костя молча встал и пошел курить на лестницу. Правильно. Иногда друзья спасают не словом, а тем, что выходят из комнаты и не дают тебе играть на публику.
Я посмотрел на сына.
— Ладно, — сказал я. — Собирался.
Он кивнул. Без торжества. Просто отмечая факт.
— Не надо, пап. Правда. Там ничего такого не было. Просто люди сидели у костра.
Ничего такого. Конечно. Именно так всё и начинается — “просто люди”, “просто костер”, “просто мужчина, рядом с которым не надо постоянно сканировать атмосферу на предмет взрыва”.
— Я понял, — сказал я.
— Нет, — тихо ответил он. — Не понял. Ты всё время думаешь про себя.
Удивительно, как часто за последнее время мне это говорят. Разными голосами. И каждый раз попадают.
Я закрыл глаза на секунду. Потом открыл.
— Хорошо. Объясни.
Лёва поерзал на стуле. Он не любил такие разговоры, но уже, кажется, понял, что если не скажет сам, взрослые додумают какой-нибудь удобный бред.
— Маме там было спокойно, — сказал он. — Вот и всё. Она смеялась. Нормально. Не как когда в гостях надо. И не как после, когда она делает вид, что устала просто. А ты, если узнаешь про такое, сразу хочешь найти, кто виноват. Хотя никто.
Я слушал и чувствовал, как внутри что-то медленно, болезненно смещается. Как кость, которую вправляют без наркоза.
Не потому, что Тимур плохой.
Не потому, что Марта торопится.
А потому, что рядом с другим мужчиной ей спокойно.
Это ведь и есть приговор всему, что я годами называл сложным браком, творческими кризисами, неизбежными перегибами живой души. Можно сколько угодно говорить о любви, таланте, глубине, уязвимости — но если женщина рядом с тобой перестает расслаблять плечи, ты уже проиграл в каком-то самом базовом смысле.
— Понял, — сказал я тихо.
Лёва смотрел еще секунду, потом кивнул.
— Ну и ладно.
Он ушел в комнату к Косте записывать свои шумы, а я остался на кухне один, с совершенно мерзким ощущением взрослой правды, от которой некуда деться.
Через полчаса мне написал Виктор Михайлович, директор театра:
«Завтра в 11. Терапевт, о котором говорил, сможет принять. Если еще актуально.»
Я уставился в экран.
Мы с ним говорили об этом вскользь после одного из репетиционных срывов, когда он вдруг, не повышая голоса, сказал: “Илья, ты либо начнешь что-то делать со своей психикой, либо однажды останешься талантливым мужиком в полном одиночестве”. Тогда я отмахнулся. Сейчас — уже нет.
Актуально ли.
Господи. Да у меня вся жизнь уже кричит “актуально”, как пожарная сирена.
Я написал:
«Да. Спасибо.»
И в ту же секунду ощутил одновременно стыд и облегчение.
Потому что впервые за много лет делал что-то не для того, чтобы вернуть Марту. Не чтобы показаться хорошим отцом. Не чтобы театр отвязался.
Для себя.
Чтобы не быть больше человеком, рядом с которым всем всё время надо держаться.
Поздно? Да.
Но поздно — не значит бессмысленно.
Костя, черт бы его побрал, и тут оказался прав.
Вечером я шел мимо филармонии и увидел ее.
Марта выходила после репетиции с папкой под мышкой, в темном пальто, усталая и какая-то невероятно сосредоточенная. Рядом шли еще двое музыкантов, что-то ей говорили, она кивала, улыбалась. Не мне. Им. Своей новой жизни.
Я остановился в тени афишной тумбы и не окликнул.
Не потому, что благородство внезапно проросло. А потому, что в этот момент очень ясно понял: если сейчас подойду, внесу в ее лицо тревогу. Даже если ненадолго. Даже если просто спрошу, как прошла репетиция.
А она шла после своего дела. С усталым счастьем. И это счастье не обязано каждый раз спотыкаться о мое присутствие.
Я смотрел, как она уходит по ступенькам, садится в маршрутку, поправляет волосы у виска. Обычная женщина. Не икона, не муза, не бывшая жена как функция моей боли. Просто Марта. Которая живет.
И в ту минуту мне стало не легче. Наоборот. Так больно, что я прислонился лбом к холодной тумбе.
Потому что любить человека поздно — это не только хотеть вернуть. Это еще и смотреть, как он становится собой уже без тебя.
---