Страница 36 из 44
Глава 19
Глава 19
Глава 19
Марта
Репетиции начались во вторник, и я очень быстро поняла, что радость и паника прекрасно уживаются в одном теле.
Филармония днем была другой, чем на прослушивании. Менее страшной, более рабочей. Коридоры, в которых кто-то нес ноты, кто-то ругался из-за света, кто-то кашлял, распевался, стучал каблуками, носил чай в бумажных стаканах. Не храм искусства, а нормальная живая машина, в которую я, к собственному ужасу и восторгу, теперь была встроена.
Ирина Павловна оказалась человеком того редкого типа, который умеет одновременно быть жестким и поддерживающим. После первой общей спевки она остановила нас на середине романса и сказала:
— Марта, вы всё время извиняетесь верхним регистром. Не надо. Звук у вас есть. Перестаньте просить прощения за вход.
Меня будто наотмашь ударили.
Не потому, что обидно. Потому что точно.
Я действительно всю жизнь, оказывается, и пела, и жила с этим внутренним "извините, что я здесь, что громко, что мне надо, что я хочу". Даже когда была талантливой девочкой. Даже когда влюбленной студенткой. Даже когда матерью, женой, преподавательницей. А уж последние годы — особенно.
После репетиции я вышла в туалет, закрылась в кабинке и несколько минут просто сидела на крышке с закрытыми глазами, пытаясь не разреветься от банальной человеческой фразы, которую мне должен был сказать кто-то лет пятнадцать назад.
Телефон вибрировал в сумке. Я не смотрела до конца занятия. Потом открыла и увидела три сообщения от Ильи.
Первое:
«Как Лёва?»
Второе:
«Я могу забрать его в четверг после школы, если тебе удобно.»
Третье, позже:
«Не вмешиваюсь. Просто предлагаю помощь.»
Я стояла у филармонии на ветру, читала это и чувствовала смешанное. С одной стороны — да, это лучше. Намного лучше. По делу. Без давления. Без "нам надо поговорить". С другой — каждое его аккуратное движение всё равно отзывалось во мне недоверием, как у человека после долгой болезни на любое улучшение: а вдруг это вспышка перед рецидивом?
Я ответила только на второе:
«В четверг можно. До восьми.»
И всё.
Потом пошла к Зое. Потому что после пяти часов музыки, новой жизни и внутренней борьбы мне срочно нужен был суп и мат.
В кафе было шумно. Кто-то пил кофе у окна, две студентки фотографировали пирог, у стойки спорили про местные выборы. Зоя увидела меня и сразу ткнула пальцем в табурет у кухни.
— Сиди. Лицо как у человека, которого похвалили и этим морально добили.
— Почти, — сказала я.
Через пять минут передо мной стояла тарелка рыбного супа, хлеб и кофе. Я ела и рассказывала про репетицию. Про Ирину Павловну. Про "перестаньте просить прощения за вход".
Зоя замерла с половником в руке.
— Это вообще-то надо на футболках печатать и выдавать всем женщинам после восемнадцати, — сказала она.
Я рассмеялась.
Потом посерьезнела.
— Он написал, — сказала я.
— Конечно написал. Они это чувствуют жопой — когда ты отворачиваешься от них к своей жизни.
— Не начинай.
— А я и не начинаю. Я констатирую.
Я подвинула к ней телефон.
— Он предлагает забрать Лёву в четверг.
Зоя пробежала глазами.
— Хм.
— Что "хм"?
— Это не манипуляция в чистом виде. Пока что.
— Вот именно. Пока что.
Она села напротив и уставилась на меня.
— Ты всё еще ищешь в каждом его нормальном поступке скрытый крюк.
— Потому что они раньше были.
— Да.
— И я не хочу снова расслабиться и сделать вид, что всё хорошо.
— А кто говорит делать вид? — Зоя пожала плечами. — Можно признать две вещи одновременно: человек много лет делал тебе больно и сейчас в каких-то местах пытается стать адекватнее. Одно другое не отменяет. И твой развод тоже.
Я вздохнула. Опять эта взрослая сложность, от которой никуда не деться. Как было бы просто, если бы Илья оказался картонным чудовищем. Без хороших моментов, без поздних проблесков, без отцовской нежности, без умения иногда радоваться за меня так, будто я всё еще чудо в его глазах. Но нет. Люди сложнее, и поэтому уходить больнее.
— И еще, — сказала Зоя, наливая мне еще кофе. — Не вздумай использовать Тимура как доказательство, что у тебя теперь новая жизнь.
Я подняла голову резко.
— Я и не…
— А я и не говорю, что вздумала. Я говорю — не вздумай. Ни для себя, ни для Ильи, ни для города. Мужик тебе нравится, это видно даже чайнику. Но не лепи из него флаг освобождения.
Я молчала.
Потому что опять — попала.
Тимур действительно стал для меня чем-то опасно светлым. Тихим местом, в которое хотелось мысленно прислониться, когда вокруг всё шаталось. И я очень боялась, что Зоя права: можно не заметить, как из человека делаешь символ выхода. А это несправедливо ко всем.
— Я ничего не леплю, — сказала я наконец.
— Ну и славно. Тогда просто живи. Репетируй. Пой. Расти. А там видно будет, кто рядом выдержит этот рост, а кто нет.
Я допила кофе и вдруг почувствовала усталость такой силы, что захотелось лечь прямо лицом в суп. Слишком много всего происходило сразу. Музыка, Лёва, Илья, страх, Тимур, собственный голос, который будто возвращался ко мне не только как инструмент, но и как позвоночник.
На выходе из кафе я столкнулась с Нелей.
— О, артистка, — сказала она, оглядев меня. — У тебя уже другое лицо.
— Какое?
— Лицо женщины, у которой появились планы, кроме покупки стирального порошка.
И вот это, наверное, и было самым точным комплиментом за последние годы.
Вечером я репетировала дома.
Лёва сидел за столом, делал математику, время от времени морщился над задачами и вздыхал так трагично, словно решал не дроби, а судьбу человечества. Я стояла у окна с нотами в руке и в сотый раз проходила одну и ту же фразу, где всё время зажимала верх.
— Мам, — сказал он в какой-то момент, — ты на этой строчке всегда становишься как будто меньше.
Я замерла.
— Что?
Он пожал плечами, сам пугаясь собственной формулировки.
— Ну… звук становится такой… как будто ты назад идешь.
Господи. Да у меня дома живет маленький психотерапевт с музыкальным слухом.
— И что, по-твоему, надо сделать? — спросила я, подходя к столу.
Он задумался.
— Спеть так, как ты на меня орешь, когда я носки под кровать пихаю.
Я рассмеялась так громко, что он тоже заржал.
— Спасибо, педагог.
— Всегда пожалуйста.