Страница 57 из 87
Современники назвали войну 1914–1918 гг. Великой войной, но её можно по праву назвать и Временем великих афер. Общественность сплотилась в едином порыве для поддержки армии. По сему поводу частные заводы отпускали ей снаряды в полтора-два раза дороже, чем казённые заводы.
Пушки, правда, изготавливали только казённые заводы. Единственный частный Путиловский завод сорвал все заказы по тяжёлой артиллерии и почти сразу же после начала войны был национализирован. Зато частники взялись за малую артиллерию — миномёты и бомбомёты. В результате к 1917 г. на складах скопилось свыше трёх тысяч подобных изделий, произведённых частными заводами. Нужда в таких орудиях была огромная, но частные миномёты и бомбомёты не брали, поскольку они представляли собой опасность исключительно для прислуги.
А какие возможности появились у военных, особенно у Сергея Михайловича, в связи с эвакуацией оборонных заводов из Привисленского края и Прибалтики! Эшелоны уходили из точки А и… не приходили в точку Б.
Разобраться, кто сколько взял в этом хаосе, было невозможно. Тем не менее даже великий князь Николай Николаевич (в 1914–1915 гг. главнокомандующий русской армией, а затем командующий Кавказским фронтом) возмущался «участием и влиянием на артиллерийские дела балерины Кшесинской, через которую получали заказы различные фирмы»
[60]
[Троцкий Л. Д. «Июльские дни»: кульминация и разгром // История Русской Революции. Т. 2. Материалы сайта http://www.revkom.com/biblioteka/marxism/trotckii/]
.
В 1916 г., во время «угольного голода», британский посол Бьюкенен был возмущён, увидев, как солдаты разгружали уголь из военных грузовиков у дворца Кшесинской. Начальник Главного артиллерийского управления А. А. Маниковский открыто писал в служебном документе генералу Барсукову: «Противно до такой степени, что требуется огромное усилие воли, чтобы терпеть… Но ведь всегда терпению есть предел, за которым уже исход неизбежен».
Несмотря на рогатки цензуры, в печать проникали статьи с разоблачениями афер Матильды и Сергея в области военных поставок. Весёлые студенты в театре напевали: «Ты, Кшесинская, пляши, вензеля ногой пиши…» Дальнейший текст частушки воспроизведению в печати не подлежит.
В начале февраля 1917 г. генерал Галле, комендант Четвёртого полицейского управления на Петербургской стороне, находившегося на Каменноостровском проспекте в доме № 65, позвонил Кшесинской и настоятельно порекомендовал ей с сыном на время покинуть столицу. Он был уверен, что в городе в любую минуту могут начаться беспорядки, а дворец Кшесинской, находившийся в самом начале Каменноостровского проспекта, мог быть разрушен в первую очередь.
Матильда прекрасно понимала, что в случае восстания в Петрограде ей может основательно достаться «на орехи», и благополучно выехала в Финляндию, в санаторий Рауха, расположенный недалеко от Иматры. Сопровождал их верный Пётр Владимиров. Матильда с Вовой прожили там почти неделю, с 8 по 15 февраля, когда генерал Галле сообщил, что в Петрограде всё спокойно и можно возвращаться, что Матильда сразу же и сделала.
22 февраля Кшесинская устроила у себя во дворце обед на 24 персоны: «Войдя в столовую, гости онемели от восхищения, что доставило мне огромное удовольствие, так как я сама продумала каждую мелочь. Обед прошёл удачно, все блюда были вкусными и предлагались с соответствующими винами. После обеда мы играли в баккара, и гости долго не расходились. Это был мой последний приём в Петербурге.
На следующий день, 23 февраля, моя экономка стала пересчитывать хрусталь и столовое белье, как она обычно делала после больших приёмов. В этот момент прибежал кто-то из моих людей, насмерть перепуганный, и сказал, что по Большой Дворянской движется огромная толпа. Началось то, чего мы все так боялись и ждали — уличные погромы. Толпа прошла мимо моего дома, но на сей раз всё обошлось благополучно. В последующие три дня ещё теплилась надежда, что всё успокоится и придёт в норму. Двадцать пятого февраля я рискнула посетить Александрийский театр, где на бенефисе Юрьева показывали “Маскарад” Лермонтова в постановке Мейерхольда. На улице было тихо, и я съездила в театр и вернулась домой без всяких приключений.
На следующий день, 26 февраля, в воскресенье, снова позвонил генерал Галла, сказал, что ситуация в городе очень тревожная, и посоветовал вынести из дома всё, что только можно».
Матильда загодя отдала свои наиболее ценные украшения на хранение ювелиру Фаберже и в несколько петроградских банков. Вечером 27 февраля она вместе с сыном, его гувернёром Георгием Пфлюгером и двумя танцовщиками — Петром Владимировым и Павлом Гончаровым — бежала из дворца на Кронверкской набережной и укрылась на квартире знакомого трагика Ю. М. Юрьева в доме Лидваля в начале Каменноостровского проспекта.
«Здесь мы и провели, не раздеваясь, первые три дня, — вспоминает Кшесинская. — Несколько раз сюда приходили вооружённые солдаты и через квартиру Юрьева вылезали на крышу в поисках пулемётов. Они угрожали нам, говоря, что мы ответим головой, если их найдут на крыше. С окон тоже пришлось всё убрать, чтобы проходящей толпе не померещился пулемёт, так как в этом случае по окнам сразу же открывали огонь».
С марта 1917 г. в прессе появились десятки разоблачительных статей о царской семье и Распутине. Кшесинская же упоминалась лишь эпизодически.
Так, в ежедневном иллюстрированном журнале «Рампа и жизнь» на обложке был помещён портрет Кшесинской с подписью: «Бывшая метресса бывшего царя». В одноимённой статье говорилось:
«Г-жа Кшесинская, как оказывается, играла роль не только в балетной среде, но и в других областях русской жизни, как, например, в промышленности. У балерины сохранился целый ряд телеграмм за подписью великого князя Сергея Михайловича, явно подтверждающий коммерческие взаимоотношения балерины и князя. Когда в газете “Речь” от 31 декабря 1910 г. появилась заметка об обыске “у одной видной балерины”, то в передовой статье этой газеты от 31 декабря сообщалось следующее:
“…Действительно, что может быть, например, общего между поставками завода Крезо и балетом? А между тем в Петрограде ходят упорные слухи, что именно в связи с поставками Крезо был недавно произведён обыск у одной видной балерины, и обыск оказался далеко небезрезультатным”.